«Страхов у меня много, но главный – за судьбу демократии»

В 2024 году одним из лауреатов Нобелевской премии по экономике стал профессор Дарон Аджемоглу. В работе, созданной совместно с коллегами по Массачусетскому технологическому институту Саймоном Джонсоном и Джеймсом Робинсоном, ученый продемонстрировал, что одной из причин различия в благосостоянии стран в наше время выступают социальные институты, которые были созданы в период колонизации.

Интервью на эту тему с лауреатом записал Адам Смит, главный научный сотрудник отдела Nobel Prize Outreach. В беседе с ним Аджемоглу рассказал об истоках непроходящей нищеты беднейших стран, а также о том, как построить определенный тип инклюзивных институтов, которые будут поддерживать процветание государств, об опасениях по поводу ИИ и о том, как злоупотребление им может привести к появлению двухуровневого общества. «За рубежом» публикует фрагмент беседы.

---

– Вы изучали институциональных драйверы процветания и различия между богатыми и бедными странами, и это заставляет задуматься об этих различиях. Вас поражает, насколько огромной может быть разница между богатыми и бедными странами?

– Конечно, это меня шокирует. Именно поэтому я начал изучать эту тему. Когда я впервые увидел данные и познакомился с работами других социологов, которые уже исследовали эту тему в 1990-х (я как раз заканчивал диссертацию в Лондонской школе экономики и политических наук), меня это очень увлекло. Если одна страна богаче другой на 50 %, то можно сказать: «Ну, может, это естественно: у них есть ресурсы или другие преимущества». Но нет ничего естественного в 30-, 40-, 50-кратной разнице в доходах на душу населения в глобализированном, взаимосвязанном мире.

– Существуют ли какие-то объяснения, почему одни страны оказываются в ловушке бедности или создается впечатление, что они в ней застряли?

– В наших исследованиях с Джимом Робинсоном и Саймоном Джонсоном мы подходим к этому вопросу так: сначала смотрим на очевидные причины – разницу в образовании, эффективности, оснащённости техникой и тому подобное. Но если заглянуть глубже, главными оказываются именно институциональные факторы. Конечно, есть и другие моменты, влияющие на развитие. Но именно институты, особенно то, как они меняются со временем, определяют всё остальное.

Затем, конечно, возникает вопрос: почему в одних странах складываются плохие институты, а в других – хорошие и почему они сохраняются? Это одна из проблем, которые я исследую в своей работе. Я пытаюсь смоделировать выбор в пользу демократии, понять, почему диктатуры или другие плохие институты выживают, а также – в совместных работах с Саймоном Джонсоном и Джимом Робинсоном – изучить колониальные истоки этих институциональных различий. Ведь колониальный эксперимент, начавшийся около 500 лет назад, радикально изменил траектории развития для половины или даже большей части мира, глубоко трансформировав их институты.

При этом нельзя сказать, что всё было однообразным. В колониальном мире существовала огромная вариативность: институты, которые там укоренялись, сильно различались по целому ряду причин. Именно это мы и хотели понять и проанализировать. Первоначально мы сосредоточились на одном ключевом факторе, хотя позже стали рассматривать и другие, например плотность населения и прочее.

Однако ключевым фактором оказалась эпидемиологическая среда: для европейцев она была экзогенным фактором и представляла особую опасность, поскольку у них не было иммунитета к заболеваниям. Мы проследили цепочку: как эпидемиологические условия влияли на первые этапы колонизации, что в результате привело к принципиально разным путям институционального развития. Эти различия затем закрепились и продолжали определять экономические механизмы в течение XIX и XX веков.

– Здесь проявляется крайне важный аспект, над которым вы много работали, – вопрос о том, как можно наиболее эффективно выстраивать институты.

– Верно.

– Сегодня, когда все только и говорят о демократии, хочется сделать однозначный вывод о её ключевой роли. Но реальность, конечно же, сложнее таких упрощений.

– Это банально в том смысле, что ты не можешь установить демократию сверху. Это очень сложный процесс. И демократия не единственный значимый аспект институционального устройства, несмотря на то что моя работа действительно подчеркивает, что сама по себе демократия также важна. Но проблема особенно остро сегодня стоит в индустриально развитых государствах, где, как можно было бы предположить и многие политологи действительно заявляли об этом, демократия надежно защищена и ей ничего не угрожает. Однако угроза есть. Поддержка демократии находится на рекордно низком уровне – не только в США (хотя там ситуация особенно тревожная), но и во всем западном мире.

Итак, демократию не так легко заставить работать, потому что демократия – это в первую очередь демократическая гражданственность. Это вопрос консенсуса, коммуникации. Это готовность принять поражение, идти на компромиссы, говорить и понимать другую сторону. Все эти аспекты довольно сложны.

В периоды турбулентности (а именно через такой период мы сейчас проходим) они становятся ещё сложнее. Особенно когда инфраструктура, например коммуникационная, затрудняет формирование этой самой демократической гражданственности. Социальные сети – не единственный, но весьма значимый фактор в этом процессе.

– Ваши недавние исследования, особенно совместные работы с Саймоном Джонсоном о роли технологий – кто их контролирует и кому достаются плоды их развития, – напрямую связаны с этой проблемой. Возвращаясь к теме, поднятой на прошлой неделе во время вручения премий, в частности к опасениям Джеффри Хинтона относительно ИИ, какие угрозы кажутся вам наиболее серьезными?

– Страхов у меня много, но главный – за судьбу демократии. Я уверен: при всех недостатках, это лучшая из систем. Помните слова Черчилля? «Демократия – худшая форма правления, если не считать всех остальных». Именно она помогает переживать кризисы.

Но меня ужасает, как тает вера в демократию. И виноваты в этом часто сами демократические институты: они не выполнили своих обещаний о равных возможностях, прозрачной власти и всеобщем процветании.

Но меня также беспокоит ИИ – не так, как Джеффри Хинтона. Меня совсем не пугает сверхразумный искусственный интеллект. Я опасаюсь «тупого» ИИ, потому что вижу в нём огромный потенциал. И если мы не используем его или используем неправильно, то:
а) это будет упущенная возможность;
но что ещё важнее –
б) он может стать мощным катализатором роста неравенства и дальнейшего ослабления демократии через сбор данных и манипуляции со стороны отдельных игроков.

По-моему, это всерьёз усугубит формирование двухуровневого общества – процесс, который, как мне кажется, мы уже начинаем наблюдать.

– Огромное спасибо. Мы ещё обязательно поговорим обо всём этом подробнее, когда всё немного успокоится. И напоследок: знаю, что вы ведь исследуете различия между странами, при этом сами являетесь воплощением такой межнациональной связи.

– Да, это так.

– У вас армянские корни, вы родились в Турции, а сейчас живете в США.

– Да ещё и образование британское – в общем, настоящий микс получился.

– Прекрасная смесь.

– Я горжусь всем своим культурным наследием и искренне рад возможности учиться на столь разнообразном жизненном опыте.

---

Адам Смит, Nobel Prize Outreach
Иллюстрация: «За рубежом», Midjourney