«XXI век вполне может стать столетием борьбы демократии и авторитаризма»

Рост популярности правых популистов за последние годы стал одним из главных политических трендов — от США до Европы и Латинской Америки. Их сторонники говорят о защите суверенитета и «простых людей», критики — о ксенофобии и угрозе демократии. Где проходит граница между популизмом и радикализмом, почему такие политики находят массовую поддержку и означает ли этот тренд кризис либеральной модели? Об этом и многом другом изданию «За рубежом» рассказал старший научный сотрудник Института философии РАН Денис Летняков.

---

— Последние несколько лет эксперты по всему миру фиксируют рост популярности правых популистов. Противники зачастую называют их фашистами, но им самим такое сравнение не нравится. Как бы вы их охарактеризовали?

— Я думаю, что термин «правые популисты» является как раз наиболее удачным. Он достаточно широкий, зонтичный и позволяет включить сюда целый спектр политических сил, которых объединяет сегодня антииммиграционная риторика, ксенофобия, установка на защиту национального суверенитета (например, в Европе это обычно выливается в критику Брюсселя, который указывает итальянцам, немцам, французам и т. д., как им следует жить) и традиционных ценностей. Например, президент США Дональд Трамп уже в своей инаугурационной речи поспешил объявить войну «гендерной идеологии». Среди названных сил можно действительно отыскать партии и движения с ультраправыми лозунгами и соответствующим бэкграундом: скажем, Австрийская партия свободы до 1990-х гг. была откровенно неонацистской, то же самое можно сказать про греческую «Золотую зарю», члены которой использовали нацистскую символику и даже совершали нападения на мигрантов.

Но есть, разумеется, и более умеренные силы. Например, французское «Национальное объединение» с 1980-х гг. значительно эволюционировало: если основатель этой партии (до 2018 г. она называлась «Национальным фронтом») Жан-Мари Ле Пен позволял себе крайне неоднозначные высказывания, фактически отрицая Холокост или называя сражения на Восточном фронте «крестовым походом против большевизма», то его дочь Марин Ле Пен превратила партию в более респектабельную. То же самое можно сказать и про правящую сейчас в Италии партию «Братья Италии» - исторически она была связана с неофашистскими организациями, эта преемственность прослеживается в том числе и в партийной символике, однако после прихода к власти в 2022 г. «Братья Италии» заняли куда более умеренные позиции. В ее идеологии остался базовый набор правопопулистских сил: евроскептицизм, борьба с миграцией, защита традиционной семьи и прочее, но лидер партии Джорджа Мелони уже точно не позволит себе, как когда-то в молодости, произнести публично фразу о том, что Б. Муссолини – лучший правитель в итальянской истории.

— Дональда Трампа считают одним из самых ярких правых популистов в мире. Американская оппозиция подозревает его, например, в фашизме, связях с педофилами, слабоумии и коррупции. Тем не менее, что бы он ни делал, его поддерживают, по разным оценкам около 40 % американских избирателей. Ни один член Демократической партии, способный претендовать на президентское кресло, таким похвастаться пока не может. В чем секрет его успеха?

— Трамп – один из представителей глобальной «правой волны», поэтому и причины его успеха мало чем отличаются от факторов, предопределивших рост популярности правых популистов в Европе, Латинской Америке или где-то еще. Я бы выделил три главных причины: рост неравенства, снижение доверия людей к политической системе и кризис левых сил в мире. Обратите внимание: о правом повороте в политике по-настоящему заговорили в ходе кризиса 2008-2009 гг., который резко обнажил экономические проблемы, привел к росту безработицы, падению уровня жизни во многих странах. Все это сопровождалось отчуждением людей от мейнстримных политиков, которые не смогли решить их проблемы, в некоторых странах резко просело доверие к ключевым институтам политической системы.

Скажем, в Испании, одной из наиболее пострадавшей от кризиса европейских стран, в какой-то момент доверие к партиям упало до катастрофических 5 %. Если люди не доверяют политикам, они либо вообще перестают ходить на выборы, либо начинают голосовать за антисистемные силы, т. е. в первую очередь за тех самых правых популистов, которые активно противопоставляют себя всему политическому истеблишменту как коррумпированному, неэффективному, напрочь забывшему об общественных интересах. И тут можно вспомнить обещание Трампа перед выборами 2016 г. «осушить вашингтонское болото», т. е. заставить вашингтонскую бюрократию (в других терминах – пресловутое «глубинное государство») наконец-то работать на благо простых американцев.

Я упомянул также проблемы левых: распад социалистической системы, которая олицетворяла собой альтернативную капитализму социальную модель, гегемония неолиберализма в мире привели к глубокому кризису левых сил. Многие левые партии к тому же сдвинулись в центр, отказавшись от четкой идеологической идентичности. Например, британские лейбористы в 1990е гг. при Тони Блэре заявили о том, что они выбирают «третий путь» между либерализмом и традиционной социал-демократией. Такая невнятная позиция привела к тому, что «низы» перестали воспринимать левые партии как силу, которая отстаивает их интересы. Парадоксальным образом эта роль перешла к правым популистам, которые просто обожают говорить от имени простого народа.

У французского интеллектуала Дидье Эрибона есть любопытная автобиографическая книга «Возвращение в Реймс», где он описывает, как вся его родня из рабочего класса, которая годами голосовала за коммунистов, начала также дружно поддерживать крайне правых. И это происходит не только во Франции.

В случае с США эта закономерность тоже работает – когда-то партией рабочего класса там были демократы, но в 2016 г. одним из факторов, обеспечившим победу Трампа на президентских выборах, стала поддержка его кандидатуры жителями так называемого «Ржавого пояса» - американских штатов, где когда-то была сосредоточена тяжелая промышленность, пришедшая сегодня в упадок.

С другой стороны, в каждой стране есть и своя специфика, в случае с США я бы указал еще на такой фактор, как «культурные войны». Это противостояние между религиозно-консервативной и либерально-прогрессистской частью американского общества, которое идет с 1960-х гг. по таким вопросам, как аборты, феминизм, однополые браки, роль религии в жизни общества и т. д. Американское общество крайне поляризовано этой борьбой, и сила Трампа как политика заключается в том, что он заставил консервативный электорат поверить в то, что он будет защищать его интересы.

— Трамп такой не один. Одно время ему даже приписывали попытку создать так называемый «ультраправый интернационал». Среди кандидатов на вступление СМИ называли, например, лидеров Аргентины, Италии, Венгрии, оппозицию в Германии, Великобритании и других странах. Можно ли в связи с этим говорить о постепенном завершении так называемого «демократического эксперимента» и возвращении авторитарного государства в качестве общепризнанной нормы?

— Либеральная демократия сегодня, очевидно, переживает не лучшие времена. Я уже говорил о таком тревожном симптоме, как падение доверия к политикам, но к этому можно добавить и устойчивое снижение средней явки на выборах, и сокращение членства в политических партиях. Собственно, правый поворот – это тоже один из признаков нездоровья всей этой системы.

Вместе с тем я не стал бы говорить, что авторитаризм повсеместно становится нормой. Ведь параллельно с этим мы видим и попытки поиска каких-то новых демократических инструментов и форм участия – от «партиципаторного бюджетирования» (речь идет о возникшей в Бразилии практике, когда отобранные в случайном порядке люди участвуют в распределении какой-то части городского бюджета, иными словами, решают, на что именно будут потрачены их налоги) до смелого исландского эксперимента начала 2010-х гг., в ходе которого новая Конституция страны была написана буквально при участии всего народа. Поэтому я бы скорее сказал о том, что XXI век вполне может стать столетием борьбы демократии и авторитаризма. Заранее объявить победителя я бы не решился.

— Если правление Трампа закончится крахом для США, может ли это привести к общему спаду популярности правых популистов?

— Мы действительно можем говорить, используя ваш термин, о своеобразном «интернационале» правых политиков, которые поддерживают друг друга, видят друг в друге союзников, выступают со схожими заявлениями. И роль Трампа как главы самой могущественной державы западного мира в этом сообществе трудно переоценить.

Можно вспомнить, например, встречу американского вице-президента Джей-Ди Вэнса с Алисой Вейдель, сопредседателем «Альтернативы для Германии», на полях прошлогодней Мюнхенской конференции по безопасности. В самой Германии в отношении АдГ действует принцип «брандмауэра», т. е. фактического отказа мейнстримных сил от любого сотрудничества с крайне правыми. Встреча с Вейдель второго человека в американской политической системе очевидно должна была способствовать демаргинализации АдГ в глазах немецкого избирателя, то есть была жестом явной поддержки.

Трамп требовал от бразильских властей прекратить уголовное дело в отношении бывшего президента Жаира Болсонару, тоже правого популиста, и даже грозился ввести 50 % пошлины на товары из Бразилии. Известны прекрасные личные отношения Трампа с Виктором Орбаном и Джорджей Мелони.

В этом смысле возвращение Трампа в президентское кресло играет на руку упомянутому «интернационалу», делает его сильнее, значимее, тогда как явный провал Трампа на своем посту будет имиджевым ударом для правых популистов во всем мире.

С другой стороны, в основе «правового поворота» лежат фундаментальные причины, о которых я говорил ранее. И до тех пор, пока они не будут устранены, волна народной поддержки будет регулярно выносить наверх новых орбанов, трампов, мелони и фараджей.

---

Игорь Селезнев
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai