«Писать роман для меня - то же самое, что сочинять музыку»

Японский писатель, преподаватель и специалист по литературе эпохи Просвещения Акира Мидзубаяси пишет не на своем родном языке, а на французском. Первым в свет вышел его автобиографический очерк «Язык, пришедший извне» (фр. Une langue venue d’ailleurs, 2011), после чего он опубликовал несколько романов, самый известный из которых — «Разбитая душа» (Ame brisée, 2019). Если музыка занимает важное место во всех его произведениях, то в этом романе она ложится в основу сюжетной линии. Беседу с литератором провели Аньес Бардон и Летиция Каси, журнал «Курьер ЮНЕСКО».

— Вы часто говорите, что вы «живете» во французском языке. Что вы имеете в виду?

— Я использую это слово, чтобы выразить чувство близости к языку, который изначально был мне чужим, но вот уже почти 50 лет является частью меня. Это также позволяет мне подчеркнуть, что я не живу во Франции: я живу в Токио, где я всегда и работал. В студенческие годы я провел несколько лет во Франции, сначала в Монпелье, затем в Париже. С тех пор я хотя бы раз в год приезжаю в Париж. Так что, хотя я и не живу во Франции, я «живу» в языке этой страны.

— Почему вы выбрали именно этот язык?

— Это давняя история, которая началась с моей встречи с японским философом Мори Аримасой. Когда в возрасте около 18 лет я готовился к экзаменам, мне случайно попалось на глаза одно из его произведений, и для меня это стало настоящим открытием. В то время Мори Аримаса жил в Париже, ради чего ему пришлось отказаться от чрезвычайно престижной должности преподавателя французской литературы в Токийском университете. Он вел своего рода дневник, и то, как он отзывался о французском языке и европейской культуре в целом, произвело на меня большое впечатление. Он говорил на французском с самого детства, преподавал его, был специалистом по Паскалю и Декарту и при этом писал в своем дневнике, что он не понимает этот язык и чувствует необходимость начать его изучение с нуля.

Когда я прочитал эти слова, сказанные человеком, у которого за плечами было более 40 лет практики французского языка, передо мной разверзлась бездна. Я осознал, насколько глубоким может быть иностранный язык. Тогда я принял решение пойти по его стопам. Еще до того, как приступить к изучению французского в университете, я стал слушать ежедневные уроки, которые в то время транслировались по государственному японскому радио. Это стало началом увлекательнейшего приключения.

— Как набраться смелости, чтобы писать на языке, который не является для нас родным?

— Французский язык для меня подобен музыкальному инструменту. Я вырос в семье, где часто слушали музыку. Брат играл на скрипке, а я в течение нескольких лет брал уроки фортепиано. Поскольку я начал учить французский по радио, то первый контакт с этим языком был для меня аудиальным, то есть почти телесным. Через музыку он проник мне в уши, а затем и во все мое тело.

С того момента, как я избрал французский своим музыкальным инструментом, я жил, как музыкант, занимаясь по 14 часов в день, и это не было мне в тягость. Наоборот, изучение этого языка доставляло мне радость. Очень скоро я начал писать, имитируя предложения из примеров, которые встречал на уроках. Таким образом, с самого начала сочинительство было для меня формой ежедневных упражнений.

При первом знакомстве иностранный язык кажется препятствием, скалой, карабкаться на которую нужно с помощью словаря. Сначала вы просто наблюдаете. Замечаете повторяющиеся элементы, такие, например, как употребление времен. Когда я подмечал у того или иного писателя характерную для него манеру письма, я пытался ей подражать. Я исписал несколько тетрадей рассказами, в которых имитировал стиль некоторых писателей, например Золя и Флобера.

Я делал многочисленные записи в блокнотах, ощущая себя человеком, ведущим тайную жизнь, ведь жил я в Японии. В ходе обучения я написал курсовую, а затем дипломную работу на французском. Мне также довелось написать несколько статей о писателях эпохи Просвещения. Но если писал я всегда, то печататься я совершенно не помышлял. Даже не мог себе этого представить.

Однажды, на ужине у моего друга, писателя Даниэля Пеннака, с которым мы познакомились в Токио, я встретился с французским философом и психоаналитиком Жан-Бертраном Понталисом. Он много расспрашивал меня, желая понять, какие причины могут побудить учить французский молодого человека, живущего в 10 000 км от Парижа. Я дал обстоятельные ответы на все его вопросы, и в конце ужина Жан-Бертран Понталис, который также работал редактором, предложил мне написать книгу о моем отношении к французскому языку. Сначала я решил, что он шутит, но он говорил совершенно серьезно. Вернувшись в Токио, я приступил к работе над книгой «Язык, пришедший извне» (фр. Une langue venue d’ailleurs), которая представляет собой нечто вроде языковой автобиографии. Я очень ясно понимал, что мой текст будет опубликован. Это стало для меня настоящим освобождением. Я чувствовал, как спадали оковы, в которые заключал меня родной язык, и как передо мной раскрывался новый мир, где я будто рождался заново.

— Ваши первые книги, в частности «Язык, пришедший извне» и «Мелоди: хроника дружбы», представляют собой автобиографические очерки. Как вы перешли к художественной прозе?

— Я никогда не писал художественных произведений на японском языке. Публиковал только литературную критику, размышления об эпохе Просвещения. Попробовать себя на этом поприще я отважился лишь на французском. После неожиданного успеха «Языка, пришедшего извне» у меня уже была готова идея следующего произведения: я хотел рассказать о Мелоди, собаке, с которой мы прожили вместе 12 лет и три месяца. Она занимала в моей жизни очень важное место. После ее кончины она не покидала моих мыслей и каждую ночь продолжала приходить ко мне во сне. Я чувствовал потребность написать что-то об этом животном, чтобы в некотором роде выразить ему благодарность. Жан-Бертран Понталис не только не пытался меня отговорить, но и, наоборот, поддержал меня. Так появилась на свет книга «Мелоди: хроника дружбы» (фр. Mélodie, chronique d’une passion).

Еще я давно хотел написать о Моцарте — другой моей большой любви. У меня уже были некоторые задумки для этой книги, которую я представлял в форме повествовательного эссе, но уход из жизни Жан-Бертрана Понталиса прервал мою работу над этим проектом. Я почувствовал себя сиротой. Однако в какой-то момент ко мне подошел французский писатель и журналист Роже Гренье, работавший в издательстве Gallimard, и предложил мне написать не эссе, а роман. Я решил последовать его словам и стал работать над романом, строя сюжет вокруг «Свадьбы Фигаро». Так я плавно перешел к художественной прозе.

— Важная роль в вашем творчестве отводится музыке, как в сюжете, так и в композиции ваших произведений. Можно ли сказать, что писатель подобен композитору?

— Да, писать роман для меня — то же самое, что сочинять музыку. Так, иногда в произведениях Моцарта, Бетховена и Брамса тема задается с самых первых нот. Иногда же композитор продвигается как бы на ощупь, ищет появления темы, и после более или менее долгого ожидания тема наконец рождается. Это случай 2-й симфонии Бетховена. Когда темы заданы, появляются их вариации. Они приходят в других формах, одновременно и отличающихся от темы, и узнаваемых, как, например, в «Гольдберг-вариациях» Баха, в которых одна и та же тема представлена бесконечным множеством нюансов. В своих книгах я люблю задавать тему с самого начала и возвращаться к ней позднее. Вероятно, это связано с музыкальностью произведений. Когда мне это удается, я испытываю величайшее наслаждение.

— Переведены ли на японский язык ваши книги, написанные на французском?

— Нет, не переведены. В Японии меня знают как преподавателя французского языка и литературы, как литературоведа, но не как автора книг на французском языке. Я был бы рад, если бы их перевели, но сам я не хочу этим заниматься, потому что мои тексты рождались сразу на французском, минуя японский. Если переводить буду я, слишком велик будет соблазн отклониться от текста, не сохранять верность самому себе. Я буду разрываться между желанием переписать текст другими словами и обязанностью всего лишь выполнить его перевод. «Разбитая душа» (фр. Âme brisée) — единственный мой роман, переведенный на японский, в 2021 году. Я согласился на перевод в ответ на просьбу одного кинопродюсера, который хотел, чтобы по книге снял фильм японский режиссер.

— Считаете ли вы себя проводником между японской и французской культурой?

— Изначально у меня не было такого намерения. Во всяком случае, писать по-французски я решил вовсе не для этого. Тем не менее я родился японцем, и мои родители ни слова не говорят по-французски. Я вырос в Японии и учился там. Японский язык вписан в меня вертикально. Я храню воспоминания о моей семье, друзьях, жизни в Японии. К слову, Япония занимает в моих романах большое место. По-другому и быть не может. Я живу одновременно на японском и на французском языках.

Япония открылась западному миру в 1868 году, в эпоху Мэйдзи, и переняла множество элементов европейской культуры. Таким образом, то, кем я являюсь, обусловлено, во-первых, моей личной историей, в результате которой я существую в двух языковых плоскостях, и, во-вторых, историей моей страны, сделавшей выбор открыться миру. Даже если я не отдаю себе в этом отчета, в мои книги на французском неизбежно проникают элементы японской эстетики, культуры, влияние японского языка. Хочу я того или нет, я, несомненно, являюсь своего рода проводником между этими двумя культурами.