Stereolab – «Emperor Tomato Ketchup» 1996 г.

Вообще, музыкальная публицистика от первого лица – как кому перделось при прослушивании – дурной тон. Но подключение данного регистра оправдано, когда линия жизни автора вдруг чиркает об орбиту изучаемого явления, завязывается с ней в узелок. Итак, год примерно 2019-й, Летиция Садьé, отыграв со своей группой Stereolab на одном летнем фестивале, направляется к метро, зажав под мышкой саквояж с примочками. Кондиции угоревшего на её выступлении меня, двигавшегося в том же потоке, делало контакт амикошонством – довольствовался благоговейным наблюдением украдкой. Но вдруг она оборачивается, смотрит в глаза, восклицает «Ah bon» («ну что ж», «вот оно как») и исчезает в подземке. Так французы итожат нарочитый умняк, в данном случае, превентивно. И она была права: напридуманные наспех комплименты, ею совершенно заслуженные, стоило приберечь для состояния такого же собранного и возвышенного, в каком она была тогда – а я нет. По-хорошему, это время не пришло и сейчас – но за пять лет хотя бы улеглась пыль, и можно попробовать её прибить до более-менее связного текста.

1990-е хорошо поработали со стилевым диапазоном поп-музыки, протолкнули синтизаторный запор предыдущей декады, открыли сразу много направлений – не только брит-поп, гранж или электронику. В глубоководье инди и пост-рока плавало полно отличных коллективов с кругозором – они черпали из стилей прошлого (нойз и шугейз 80-х, немецкий kraut 70-х, калифорнийская психоделия 60-х, exotica 50-х) и придумывали стили собственные, кастомизированные до совершенно штучного состояния. Таким уникумом были Stereolab – дуэт упомянутой полу-парижанки Летиции Садье и полу-лондонца Тима Гейна (как пара продержались 14 лет, а как коллеги существуют до сих пор). 

Гейн вторую половину 1980-х прозябал в вяло подражавшей The Smiths группе McCarthy, названной в честь великого и ужасного Джозефа Маккарти – американского сенатора-алкоголика, чуявшего голубых и красных в заокеанском истеблишменте 1950-х сердцем, как Шариков. Ошибался, правда, часто – но запугал Америку будь здоров, добившись, подобно Герострату, персональной 100% меметичности (термин «маккартизм» как синоним «охоты на ведьм»). Конечно, со стороны молодых англичан такой нейминг был сарказмом, подчёркивающим противоположность их идеологического кредо, имеющего важное значение для нашей истории. Увы, хороших открыто правых групп, да простят меня товарищи скинхеды, нет – и это главный аргумент против всех этих триумфов воли для тихушника-филофониста. А вот левых пруд-пруди (да почти все), но, скорее, в смысле борьбы за всё хорошее – хотя и догматиков хватало (хипповские трубадуры 60-х, Билли Брэгг, The Clash, Rage Against the Machine, The Dead Kennedys). Наши «маккартисты» тоже пытались быть марксистами – можно сказать, бросали спасательный круг тонувшему тогда красному геополитическому проекту. Но их голоса были настолько ватными, а аккорды – анемичными, что их не расслышали не только в USSR, но и, судя по чартам, дома. Нужен был ход конём, иначе это были бы очередные (сотни их) неплохие британцы, у которых не вполне получилось.

Спасение пришло из-за Ла-Манша: после одного из концертов за Гейном увязалась диковатая, повёрнутая на Троцком и феминизме фанатка с принципиально волосатыми ногами. Как выстукивал по буквам ещё не умерший тогда Серж Гинзбур, «Elaeudanla Téïtéïa» – Л.Е.Т.И.Ц.И.Я., тихий омут, хрупкая заморочь во плоти. Иметь подружку-француженку – мечта любого рокера (главный совесткий рокер Высоцкий подтвердил бы), такое шило в мешке не утаить. Встречу «Мастера» с «Маргаритой» пару лет спустя обстебал записной ёрник 90-х Люк Хайнз из группы The Auteurs, в песне «New French Girlfriend»: «когда задуманное вдруг трещат по швам, и дом твой на песке, а не на камне, звони скорее своей лягушатнице» – в нашем случае это был бы «человек из Кемерово». В общем, Лондон был заинтригован. Мадмуазель Садье подпела на последнем альбоме McCarthy (1990) и, став мадам, приказала мужу завязывать: пора штурмовать небо.

Детали, из которых пара стала собирать Stereolab, были максимально эклектичны и скреплялись наитием. Собственно, это чувство пропорции и называется гениальностью, а его отсутствие – при всей наслышанности – оборачивается графоманией. Помимо общей жилплощади, Садье и Гейн делили теперь одну – крайне левую – идеологическую платформу. От марксизма-ленинизма двинулись в сторону Ги Дебора, Ситуационистского интернационала, «йиппи», Ноама Хомского, Корнелиуса Касториадиса и далее со всеми остановками. Известный американский автор Грейл Маркус в своих «Следах от губной помады» сделал наследниками всех, кто в истории мировой культуры отрицал частную собственность, почему-то именно «панков с чубами рыжими» – хотя о какой классовой борьбе думал Сид Вишез, когда двигал героин по вене? А вот Stereolab – просто-таки ходячий «Капитал», но за вокальным орнаментом и птичьим языком Садье этого пласта не расслышать. Но он есть – вчитайтесь, например, в текст песни «Ping Pong» (1994), эпического высказывания на тему социальной несправедливости под легкомысленный мотивчик.

Голос Садье (как главнейшая деталь) – отдельный разговор. Возможная аналогия – Нико (которая из Velvet Underground и не только): открытое, рассудительное, неморгающее пение пионерки-аутистки. Только вместо стылой могилы тевтонской музы Уорхола – аутистская же оптимистичная обстоятельность. Рок-женщины, как правило, стремились быть фуриями – а здесь васнецовская Алёнушка, Татьяна Ларина из «Онегина», пошедшая в андерграунд. Без придыханий, «поющих аденоидов», без страсти – и как будто бы без секса, хотя, быть может, такой секс и должен быть, когда наступит коммунизм. Половину вокальной магии Летиции составляет её акцент – «смесь финского с гэльским». Особо впечатлившая в своё время строчка «Crazy, sturdy, a torpedo» из песни «Metronomic Underground» (1996), чтобы она ни значила, звучит точь-в-точь как русское «грызи штаны, а то придёт» – и такая глоссолалия повсеместно, хотя родной язык Садье тоже периодически подключает. Так же настойчиво-нелепо по-французски лепетала англичанка Джейн Биркин – и вот 20 лет спустя «Je t'aime... moi non plus» инверсия…

В музыкальном плане на первых порах (до середины 90-х) Stereolab играли такой, вдохновлённый Faust и Sonic Youth, укутанный в тёплый клетчатый плед краут-шугейз. Садились на искажённый до доброй каши аккорд, как на лошадку, и скакали на нём до конца. Эта скачка сохранилась у них и впоследствии: никаких слабых долей, притом, что манипулируют ритмикой они совершенно свободно – от босса-новы к драм-н-бейсу и обратно. Показательна в этом плане «Кибернетическая бабушка» (отсылка к чешскому кукольному шизо-мультику Иржи Трнка 1962 г.) с альбома «Fab Four Suture» (2005) – второй доли там нет в принципе, а первая долбит в темечко, как дятел.

Впрочем, намёки на будущее величие подмигивали и в ранних вещах Stereolab. Какова «French Disko» 1993 г. – гон краута наполнился мелодической требовательностью, трясущей слушателя за грудки, а в конце отвешивающей звонкую оплеуху выкриком «La Resistance!», «Сопротивление!».

Однако парочка не желала киснуть в прокрустовом ложе не особо изобретательной гитары Гейна и жанровых клише. И вот он, изменивший всё альбом «Emperor Tomato Ketchup» 1996 г. – «грызи штаны» как раз оттуда. Название более чем зловещее (Stereolab и здесь показали свою бесполезную эрудицию) – в честь японского фильма 1971 г. про захвативших власть и устроивших взрослым холокост детей. Смесь «Сало» Пазолини и «Даже карлики начинали с малого» Херцога, «We don't need no education» в действии – достаточное описание для тревожной рвоты. А вот содержание – противоположное: группа зазвучала нарочито красочно (до лукавой приторности), манерно, как дореволюционная новогодняя открытка. От монотонных одно-двух-аккордовых запилов – к принципам композиции, характерным для электронной музыки, к вязанию звуковых петель (лу́пов, от английского «loops»). Но если в техно смысл закольцованности в опрощении инструментария, дабы не грузить мозг рейвера интригой более сложной, чем альтернатива между «тынц» и «бамс», то стежки Stereolab, как в гобелене.

Вроде всё скачет по кругу, но к каждой новой «петле» цепляется так много рюш, что голова идёт кругом – как на ретро-карусели с огоньками и лошадками. Предельно разнообразно, но присыпано осенней приглушённой позолотой. Больше информации, чем нужно – запас, как вызов, каждый раз разгадываешь ребус разной степени утомительности. И всё живьём, при полном отсутствии поп-рок-гена – альтернативная, кремниевая органика. По ходу пьесы группа то сгущает этот бульон, то разбавляет цветочками и прямолинейными диско-ритмами. Грудные вибрафоны, щебечущие струнные, замороченные духовые, живописные фарфисы, воксы и муги (аналоговые синтезаторы) – как будто прорвало плотину и в реальность 90-х хлынули сны из позабытого детства.

Собственно, про детство. В 1995-м, за год до «Кетчупа», по инициативе балеруна-перебежчика Барышникова выходит англоязычная адаптация «Тайны третьей планеты», с юной Кирстен Данст Алисой и Белуши-Говоруном – но почему-то с заменённой музыкой и Громозекой, ставшим Grambo. Найти оригинал нашей любознательной и дотошной парочке не составило труда, и чтобы впредь не мучаться поисками аналогов их творчества, можно ограничиться одним: Александр Зацепин. Ретро-футуризм, бодрящая анахронистичность – всё это очень похоже. В поисках метафор, связанных с советским кинематографом, можно сказать, что это дискотека обитателей планеты Альфа из фильма «Кин-Дза-Дза», саундтрек превращения низших организмов (типа людей) в цветы.

Вкус Садье (в большей степени, чем Гейна, судя по сольникам обоих) позволил им пройти по грани между сахарным лаунжем (Combustible Edison, The High Llamas) и тысячаслойной lo-fi деконструкцией (Tortoise) – оба стиля расцветали тогда и манили уютной безвозвратностью. Но Stereolab бежали привязанностей, это была слишком диковинная колесница, как «Бродячий замок» Миядзаке, чтобы встать в чью-то чужую колею. Маркс любил говорить про себя: «Я Маркс, а не марксист» – так и его звуковые последователи были единственными в своём роде, как часто не была бы повторена здесь эта мысль. (Хотя отблески и предвидения Stereolab можно слышать не только у Зацепина, но и у поздних Beach Boys, Д. Аксельрода, групп движения Rock In Opposition, французских современников Air – да хоть у наших «Колибри»).

При переизбытке деталей, их музыка, начиная с «Кетчупа» и до последнего альбома 2010 г. строилась не по принципу бездумного, пузырящегося коллажа, но кино-симфонизма – с завязкой, кульминацией и моралью. Лёгкость, но не не легкомысленность. С безмятежным, не вульгарно-гедонистическим настроением – лето на велосипеде у бабушки в Провансе, а не чилл-аут на Ибице. Покачивание жирафом своей грациозной шеи, беготня Наташи Ростовой по её первому рейву. В каком-то смысле это новое издание арт-рока 70-х – но те дон-кихоты каждым своим соло шли напролом, вопреки, а Stereolab плыли, как по реке, прорастали, как праздничная ёлка в тайм-лапсе, причём сразу с игрушками. Каждый выверт естественен и плавен, настроение ровное, сдержанно-торжественное – лёгкое похмелье в раю.

С «Кетчупом» в одночасье изменилась и сама Садье. Из гадкого утёнка, «светлячка-психологини», малохольной левацкой активистки сделалась классной дамою, строгой учительницей, манипулирующей своим миллионом звуков с почтением, в белых перчатках. Её музыке ты совершенно безразличен, она происходит сама по себе, как за стеклом аквариума. На том летнем концерте Летиция ни разу не улыбнулась – смотрела сквозь толпу взглядом Ахматовой с портрета Н. И. Альтмана. Старой девы «Танечки» в исполнении Е. Соловей из «Вам и не снилось», обретшей стать Афины Паллады. Великая инди-женщина, которой сразу поклонились современники – первым Дэймон Албарн, ещё в 1994 г., умолив снизойти до него в песне «To the End» cо всем известного альбома Blur «Parklife». Волшебной пеленой укрыли Stereolab своих адептов от мрачняка 90-х, одними из немногих показали десятилетие порой надежд – глас этот вопиет в пустыни и поныне.

Коллективы, приведённые в качестве примеров того, кем Stereolab мог бы стать, но не стал, намотав при этом многое на ус, – не случайны. Всю эту удивительную вязь звуков, все эти многотрудные аранжировки помогали плести мозг The High Llamas Шон О’Хаган, барабанщик Tortoise Джон Макинтайр и гитарист Sonic Youth Джим О’Рурк. Гейн с Садье почтительно шагнули в сторону, дав поработать мастерам. И работали они все не только слаженно, но и быстро – в интервью Садье любит противопоставлять их метод многолетней суходрочке Кевина Шилдса из My Bloody Valentine, ещё одного, метафизического ориентира для Stereolab. Ну и, говоря о персональных вкладах, нельзя не помянуть глупо разбившуюся в 2002-м на велосипеде фрейлину Садье по имени Мэри Хансен – она делала трогательные бэки своей госпоже, нагнетая трепетное, контрапунктное двухголосье. 

Следующие шесть альбомов Stereolab такие же всемогуще-разнообразные и совершенно одинаковые – манера в самом качественном смысле этого слова. Хотя нарочито-произвольный принцип вываливания гармоний и нот – которой под конец нарастает – способствовал ощущению того, что группа исписалась. Чистый дух выдохся, его лава застывает в маложивые красивости, на место интриги приходит схема.

Передохнув после последней работы 2010 г., Садье и Гейн записывались сольно, воссоздали в спартанском концертном составе Stereolab и зашибают на летних фестивалях по сей день – в дополнительных похвалах не нуждаются. Но, возвращаясь к той встрече, смею надеяться, что своими тремя копейками Летицию не подвёл.