Lou Reed «Berlin», 1973

Лу Рид это тема не для одной диссертации – по поп-арту, наркологии, минималистическим творческим стратегиям, нью-йоркской психогеографии и т.д. и т.п. – причём, все эти труды уже написаны. В формате заметки приходится опираться на личный опыт и выдавать свои юношеские переживания за вневременные, универсальные и объективно мотивированные.

Достоверный в отражении самых гнетущих эмоций «Берлин» трудно не примерять на себе, но в потёмки чужих душ лезть тоже ни к чему – потому сделаем вид, что Рид действует на всех одинаково неумолимо, как шаг контрабаса в его главном хите "Walk On The Wild Side".

Наш герой удобно парадоксален для описания. Антимузыкальный двухаккордовый шарлатан и магнит для супер-профи – спросите у «Металлики», которую Рид съел, как Каа бандерлогов, на совместном (и предсмертном для него) альбоме «Lulu» 2011 г.

Реально великий гитарист вне владения инструментом: его корявые созвучия предельно точны, живут самостоятельной жизнью, а не повисают в воздухе и не скукоживаются в пустоту (такой звук был у позднего Егора Летова, самого знаменитого омича в истории). Не менее великий вокалист: мелодекламаторов было много, но редко у кого, кроме, может, Боба Дилана, получалось непопаданием в ноты так бить наотмашь.

Загульный либертин и угрюмый аскет – Квазимодо в образе Дориана Грея. Ранящий циник и ранимый лирик – начиная с The Velvet Underground яд и валериана взбалтывались, но не смешивались. Порок во плоти – а с 1980-х пример радикального душевного выздоровления. От героина к тай-чи – кожа этого еврейского ящера оказалась самой толстой и самой эластичной. Рок-поэт первого уровня – но настолько хладнокровно-буквальный, что от этого кружится голова. Потешавшийся над «эмпиреями» супермещанин – и одновременно концептуальный художник, друг Энди Уорхола, временами радикальный авангардист (альбом «Metal Machine Music» 1975 г.). Ещё увлекательный бытописатель квир-сообщества, Тулуз Лотрек и Гиляровский американского артистического дна, записной шутник важных гримёрок, человек, которому сценические дивы доверяли расстёгивать сзади свои платья. А главное, иллюминатор надежды для всех добровольных узников бархатных застенков (т.е. для нас) – как пел А. Лаэртский, «я знаю, что только в наших подвалах широкое в мир окно»…

Итак, начало 1970-х, Лу Рид счастливо миновал «кризис 27 лет», репутация отца The Velvet Underground, а также подаренный Дэвидом Боуи как продюсером успех (альбом «Transformer» 1972 г. с пресловутой «Perfect Day») позволяли почивать на лаврах. Но тогда же в его жизнь врывается некая Бетти Кронштадт – судя по автобиографии-доносу, редкая зануда и дура. Это был типичный роман из серии «перебили всю посуду и в койку», интенсивная, но неглубокая история, оставившая тем не менее следы – не только синяки от драк под веществами, но и чудо-пластинку, в чём-то самую «ридовскую» и самую нетипичную (если не считать вышеупомянутый курьёз «M.M. Music») в его каталоге. Как известно, метод Рида – упрощение, он ходячая даже не бритва, а шашка Оккама.

Собственно, после 1970-х он, как заправский моэль, отрезал излишества, творя миры в тесных пределах искажения своей гитары, но тому были причины: наелся.

«Кронштадский мятеж» задал тон тому его десятилетию – неровному, музыкально многословному, эмоционально эрегированному. До завораживающего взрослой простотой альбома «The Blue Mask» 1982 г. Рид жал на все педали, и ему нужны были экстенсивные выразительные средства под стать. Лучше прочих эту услугу оказал совсем ещё молодой (24 года, то была эпоха вундеркиндов) Боб Эзрин, ранее спродюсировавший первые альбомы Элиса Купера (!) – и больше, в общем-то, ничего, т.е. со стороны уже состоявшейся звезды это был риск. Рефлексия по поводу краха отношений с «German Queen» получила роскошные – экспрессивные, пропитанные романтической горечью – аранжировки; Лу Рид никогда до этого и впредь не высказывался так сложно.

Эзрин собрал лучших инструменталистов: джазовые духовики братья Брекеры, вездесущий Стив Уинвуд (орган), легендарные басисты прошлого (Джек Брюс) и будущего (Тони Левин).

Это была самая настоящая сюита, «фильм для ушей», аллегория отношений с Кронштадт, спроецированная на воображаемый Западный Берлин, в котором Рид никогда не бывал – и окажется только через два года, в одном притоне с Боуи и Игги Попом.

На протяжение девяти треков альтер эго Рида, десперадо «Джим», мучается с альтер эго Кронштадт, такой же непутёвой «Кэролайн» – и эти девять номеров задуманы как девять (из 14) остановок Крестного пути Христа на Виа Долороза в Иерусалиме (есть и трек №10, но это уже посткриптум, намёк на воскрешение).

Аналогия не кощунственная: образованный Рид прекрасно знал, кто из людей спасся первым (разбойник), и его "Джим" с "Кэролайн", суть, те же «разбойники» (наркоманы, проститутки, рукоприкладчики, плохие матери) – утопая в грязи, они ищут свет, или по крайней мере, уповают на него (хотя о раскаянии ни слова). Увертюра – «ты помнишь, как всё начиналось», симуляция душевного равновесия, выраженного грациозным фо-но самого продюсера Эзрина, пока без стрихнинового вкуса, свойственной воспетому здесь аперитиву «дюбонне». Но со следующего трека всё летит в тартарары.

«Lady Day» (№2), обречённый марш, переходящий в припеве в плясовую стилизацию под довоенную Германию – «Джим» тревожно присматривается к суженной, которую несёт по берлинским ухабам, от подмостков к небезвозмездным свиданиям в случайных отелях.

«Men of Good Fortune» (№3) – музыка последнего шанса и мужественного принятия возможной неудачи, облачённая в социальную критику.

Отдельного упоминания заслуживает басовая партия Джека Брюса – так боговдохновенно соратник Эрика Клептона по Cream не играл никогда, его ноты, как морзянка, которой радист «Варяга» выстукивал «Погибаю, но не сдаюсь». Бабушка и дедушка Рида по отцу были родом из России – они вполне могли ему рассказывать про тот бой у Чемульпó 1904 г... Любовь «Джима» к «Кэролайн» развивалась по синусоиде биполярного расстройства, и четвёртый трек «Caroline Says I» – как раз маниакальная стадия, гимн мазохиста, экстаз подчинения чистой страсти; а какое оркестровое тутти в конце, да ещё и с игривой виньеткой!

«How Do You Think It Feels» (№5) – уже изнанка кайфа, начинает проступать боль, в которой в конце утонет весь альбом. Герои тяготятся своей гиперстимулированностью, которая заменила жизнь, – даже сексом занимаются не они сами, а их химические «аватары».

«Oh, Jim» (№6): стрём и отчуждение нарастают, пошли неприятные диалоги с самими собой, изображённые с помощью впившихся друг другу в глотки стервозных гитар, под подгоняющий, шаркающий по душе ритм.

«Caroline Says II» (№7) это медленный лифт на эшафот: выложены козыри всех смертных грехов, любовь героев оказалась наваждением, предыдущее мельтешение накрывает пелена чёрной меланхолии. Один критик съязвил, что Лу Рид «никогда не платил по счетам своих текстов» – так вот здесь он платит, а на специальном бруклинском концерте 2006 г. даже плачет вместе с Энтони/Энони (который "And the Johnsons"), самым одарённым трансгендером наших дней (так маэстро передает привет своей юности).

Трек №8, «The Kids» – об изъятии службой опеки детей опустившейся «Кэролайн» – это уже приготовление к смерти или её начало, если у смерти, конечно, есть стадии. Как тогда записывали «на живую нитку» (и как не умеют сейчас) наглядно иллюстрирует история как Боб Эзрин притащил в студии своих отпрысков, включил микрофон и соврал, что их мать умерла, – реакция в конце песни, красота требует жертв (возможно, идею подкинул подопечный Эзрина Элис Купер: его почерк). Рид привёл бы своих, но всю жизнь был бездетным.

«The Bed», №9 – о самоубийстве «Кэролайн», но все страсти пережиты до, это уже бессильная констатация свершившегося, которую «Джим» глушит «ироничной» бравадой: «what a feeling!».

Наконец, величественный эпилог «Sad Song» – похмелье, приносящее облегчение («пронесло»), «Джим» уже как Новый Адам, торжественно и осторожно ступает по новому Раю, а под руки его ведут ангелы – закольцованные струнные и духовые. Берлинская передряга надолго отбила у Рида тягу к женщинам – во второй половине 1970-х он заедал их наркотиками и сожительствовал с трансом, но в нач. 1980-х вдруг провозгласил «I love women» и с тех пор ценил вдумчивую гетеросексуальную моногамию. Последняя супруга, поп-авангардистка Лори Андерсон, проводила Лу в мир иной в октябре 2013 года, прожив с ним 21 год.

Итожить последующую за «Берлином» дискографию Рида одним залихватским росчерком было бы ребячеством: 25+ номерных альбомов – разных, подчас не менее эпохальных («New York» 1989 г.), но, в целом, гораздо более спокойных. После сорока Рид, этот родившийся стариком гурвинек-рептилоид, человек с лицом черепахи, нащупал узнаваемую, скудную на резкие движения колею, следуя которой анестезировал «берлинскую» рану, испугавшись собственного – явленного в 1973 году – диапазона.