Александр Ливер – «Симпатичные лица», 2025

Технически Александр Ливер (он же Dimitri Tikhonov) – зарубежный исполнитель: половину сознательной жизни (1964 г. р.) проживает в Европе, служа октавистом в Женевской опере. В сезоне 2025-2026 он Старый слуга в «Электре» Р. Штрауса – его реплики перезапускают сюжет спектакля, а онтологичный образ как будто списан с предыдущих перевоплощений, коих не счесть.

Октавист, он же бас-профундо, – самый низкий человеческий голос, когда фактурные осанистые мужчины поют почти инфразвуком, в контр- (и даже в субконтр-) октаве. Спускаются в глубины тембрального трепета, где акустические волны колеблются так же редко и многозначительно, как атомы в температуре, близкой к абсолютному нулю. Край бездны, бархатисто ощупанный специалистами во избежание падения туда профанов. Физиологический лимит, за которым уже вокальная травма, – всегда искушение, неспроста в данной тесситуре в опере хорошо себя чувствуют силы ада.



Возможно, в детстве, доводя маму, вы издавали одними связками похожее на тувинское горловое пение или отрыжку бульканье, научно именуемое «штробáс». В карикатурном, обессиленном виде это и есть basso profondo, редкие обладатели которого составляют в певческом мире отдельную, почти масонскую ложу.

Масоны, как парарелигиозная организация, упомянуты неслучайно. Октависты характерны для акапельных практик, когда требуется подпереть звучание снизу вместо контрабаса или какой-нибудь тубы. Веско заземлить сложносочинённый порыв, не дать ему рассыпаться в легкомысленности верхних регистров. Потому в музыкальных театрах профундисты редки и в ходу голоса повыше, как у Шаляпина: хватает тембральных возможностей симфонического оркестра. Великих «просто» басов в опере уйма (С. Рейми, В. Маторин, М. Пертузи, Н. Гяуров, Б. Терфель, Б. Христов), но когда надо зачерпнуть с фонического дна, вспоминают про вокал духовный.



Великие Михаил Павлович Рыба (Мойдодыр из мультфильма 1954 г.) и любимец Сталина Максим Дормидонтович Михайлов задали традицию глубочайших, увесистых, налитых хтонической косматостью голосов. Ими колебали/колеблют земную твердь такие столпы profondo, как Михаил Златопольский, Александр Орт, Юрий Вишняков, Владимир Миллер, Владимир Пасюков. Это уже не бодрый рык «Мефисто», а слог «ом», глас Божий, раскатистый, как иерихонская труба в замедленном воспроизведении. Есть и зарубежные классические октависты – зачастую оригиналы-русофилы – но соотечественников гораздо больше.

Главным иностранным оригиналом, кто в рамках русской бас-школы добился бóльшей славы, чем любой из русских, кроме Шаляпина, – и, что важно для нашей истории, раздвинул рамки жанра в сторону эстрады – был Ханс-Рольф Рипперт, он же Ivan Rebroff. Его подпоясывание кушаком, соболиной шапкой и окладистой бородой в 1968 г. было таким же жестом психоделической революции, как гусарские ментики Хендрикса или карнавальная гебраистика «Иисуса Христа Суперзвезды». Реброфф настолько врубался в октавизм, что, будучи сам басом, имел бэк-вокалистом специального человека для ультранизких нот – уникального Павла Михалика. Впрочем, low-вибрации нравились слушателю сами по себе, без клюквы и академического загруза. Было доказано экспериментально, что у профундистов есть коммерческие перспективы. Что из краски в большой палитре такой голос может стать главным выразительным средством.


Первой звездой в заокеанском профундо в его поп-преломлении был совсем олдóвый – в 1960-е ушёл уже на покой – афроамериканец Поль Робсон. Человек эпохи возрождения, такой же кумир стран СЭВ и движения неприсоединения, как Дин Рид или Анджела Дэвис. «У какой птички чёрные яички?» – слишком легкомысленная старосоветская шутка про этого 191 сантиметрового доброго великана. Его исполнение стандарта Дж. Керна Ol’ Man River – такая же октавистская база, как «Всенощная» Рахманинова, стандарт нижнего вокального «брейка». «Старик-река» получил десятки интерпретаций, в т. ч. характерно-комическую от Александра Ливера в альбоме «Серенады свинопасов планеты» (2019). Свою «фа» контроктавы он посадил в конце композиции так же глубоко, как дед – репку.

Расцветший с 1950-х гг. американский gospel, духовные протестантские песнопения, подразумевает не меньшую нагрузку на нижний голос, и герои не заставили себя долго ждать. Лондон Пэррис, Джордж Юнс, Кен Тёрнер (Crystal River Boys), Ник Вал, Ричард Стёрбан из Oak Ridge Boys – их «соль», «фа» контроктавы и ниже звучали и как трюкачество, и как демонстрация добротности славящих Джизуса конструкций.

Заслуженным агрономом на этой грядке был друг детства Элвиса (пел и на его похоронах, и на похоронах его матери – уникальный случай), лицом похожий на актёра Юрия Яковлева Джей Ди Самнер, лидер евангелической группы The Stamps. Выводимая им вышеупомянутая Ol’ Man River – мускусная струя, жирные капли углеводородов самых тяжёлых фракций, «соль» субконтроктавы - как страница в Книге рекордов Гиннеса. От её рокота ощущение полной защищённости как бытовой, так и метафизической.

Но госпел, несмотря на свою повсеместность в США, был продуктом внутренним, или, точнее, не имел расширительного толкования, что позволило бы ему ставь движущей силой поп-культуры. Таковой с 1960-х гг. оказался блистательный темнокожий стиль «соул», а с 1970-х – фанк и регги. В каждом из них трудилось как минимум по одному крутому октависту, показавшему, как с этой тесситурой можно быть звёздами первой величины.



В 1970-е в чёрной музыке настали другие – оголтелые, развинченные – времена, и в составе ведущей фанки-группы Parliament/Funkadelic сотрясал основы слышимого спектра наследник М. Франклина Рэй Дэвис (почти полный тёзка лидера The Kinks Рэя Дэвиса). В итоге он сам сменил умершего Франклина в поздних The Temptations, история любит закольцованные сюжеты.

Через Мексиканский (ныне Американский) залив от Франклина и Дэвиса, в прокуренной на молекулярном уровне студии Black Arc на Ямайке в составе группы The Congos творил историю регги Уотти Бёрнетт, строивший низкую партию на контрасте с фальцетом великого Седрика Минтона. Помните, как в их шлягере Fisherman они плачутся о голодных рыбацких детях и скудном морском рационе, и вдруг в конце перпендикулярно всему влезает рассказ о загадочном, лучшем в порту барыге Куаджу Пеге. Зачем, непонятно, но супербас Бёрнетта нарисовал картину максимально убедительно.

Благодаря вышеназванным колоссам, профундо был официально прописан в поп-стандарте, в 1970-е петь низко стало модно. С натяжкой к басовому регистру можно отнести и Барри Уайта (скорее, из-за семи пачек сигарет в день) – он привнёс туда жовиальные интонации, внимательно Ливером подслушанные. Да что там: к басам иногда приплетают самого Джонни Кэша – бог кантри закутывался в этот регистр, как в антрацитовую бурку, прозревая из-под неё неминуемый конец сущего (на живых исполнениях These Hands Кэш опускался до «си» контроктавы; последние альбомы типа Americana IV исполнены трагического студёного баса).


В 1980-1990-е низкое пение проникло в тяжёлую музыку и осеменило гроулинг – переходные формы можно расслышать у Питера Стили из готик-металлической группы Type O Negative. Отрывистым басом вещал и Милан Фрас из группы Laibach, впечатлившей картонным «тоталитаризмом» многие отклонявшиеся постсоветские коллективы, в орбите которых вращался Ливер. Низко вторит Фрасу и его эпигон Тилль Линдеманн из Rammstein – но всё это уже, скорее, отрыжка.

Нельзя не упомянуть и ещё одну сферу применения басовых голосов в популярной музыке – а капелла-бэнды. Вокальным престидижитаторством они собирают «Грэмми» и десятки миллионы просмотров в ютубе. И в каждом из них сидит по яркому «сабвуферу»-октависту, из которых на слуху смазливые Ави Каплан из Pentatonix и Джефф Кастеллуччи из VoicePlay. Не забываем и кантора Евгения Кульмиса из «Хора Турецкого» – вполне себе репрезентативного поп-профундиста.

В общем, к моменту, когда герой данной заметки осознал в сказочном Питере вт. пол. 1980-х свой дар, октавизм был не редкой специальностью в церковных хорах, но живой интересной темой в поп- и рок-музыке. Оставалось талантом распорядиться, исходя из пёстрого контекста, интенсивного самообразования и, конечно, провидéния.

Избранный музыкантом путь оказался самым извилистым – и потому далеко ещё не законченным. «Шаляпин русского рока» – в Перестройку это было, конечно, стрельбой бисером по свиньям и воробьям. Жанр, даже с приставками «альтернативный» и «экспериментальный», жал Ливеру изначально, притом что он был его беззаветным энтузиастом. На фоне пробивных попсевших коллег – Доном Кихотом, сыгранным Дядей Стёпой. Но не было для него тогда уз святее товарищества, и артист без остатка отдал себя самодеятельному, замешанному на герметичном белогорячечном юморе ансамблю бывших одноклассников.

Для игры «классик снисходит до молодёжных ритмов», в которую так остроумно играл Курёхин, нужно было вовремя и регулярно отрясать прах от ног своих. Давать фортепианные концерты в США и сочинять музыку для большого кино. Но наш артист дружбой дорожил и на десятилетие прописался в коммуналке ленинградского рок-клуба, употребляя компетенции на исполинское пропевание шуточного репертуара. «Начальник Музыкально-производственного отдела», первый в провинции, как Цезарь в Галлии. Собственно, это лейтмотив журналистских рецензий тех лет: «остаётся плакать по разменянной неведомо на что силище», «выставка карикатур, выложенных из драгоценных камней» и т. д. и т. п.



Могучее актёрство проявлялось не только в интонациях, но и в сценическом позиционировании – в личине Белого клоуна, церемониймейстера, модератора катавасии, на его фоне нарочито непристойной. В образе, противоположном клоуну Рыжему (в исполнении невероятного Юрия Салтыкова, иначе Ивана Туриста), эту катавасию разыгрывавшему. Случившаяся позднее (2006) пластинка Ливера «Карнавал зверей Сен-Санса» – вершина конферанса, на её фоне прокофьевский «Петя и волк» с похожими закадровыми разъяснениями кажется вымученным. Аналогично выдержана относительно недавняя концертная программа Ливера «Каникулы в опере» – идеальное представление о «музыкальной литературе» как учебном предмете.

В 90-е же дразнили гусей на совесть, и особо глумливые номера (тот же «Вечный огонь» 1994 г.) Ливер до сих пор искупает наигранным консерватизмом, трогательной старорежимностью, неловкой великодержавностью (песня «Украинская лирическая» 2016 г.). Шурум-бурум рубежа 80-90-х, кажется, сбил артисту планку: со всей неуёмной музыкальностью он, как Диоген человека, искал свой репертуар – и не находил, копя ресентимент недопонятого «профессионала» (обыгран в одноимённой песне 2003 г.).

Высчитывать богоданным голосом процент секс-меньшинств от всего населения Земли (песня «7 %») было увлекательнейшим занятием, но в середине 90-х певец уезжает в Европу. С перспективами туманными, разнорабочими – но тут случается греческая Deus ex machina, вмешалась Судьба, главная героиня произведений любимого ливеровского писателя Вадима Шефнера. «Прорвёмся!» – ответила женевская Operá, и вот артист без серьёзного классического диплома, безнадёжно за тридцать, прописывается в прославленном театре вплоть до дня сегодняшнего.

Связей с нашими рокерами он с тех пор не терял – работал в РФ вахтовым Дедом Морозом, гест-старом, информповодом на различных альбомах и концертах. Кто не подпевал ливеровским «Пасеке» или «Вкусу алкоголя во рту»! А какие колоритные роли в «независимом» кино – Ливер оказался не только вокало- но и киногеничным.

Но одновременно артист выходил в плоскость решения задач совсем иных, небывалых.

Миграция из рок-музыки в оперу, причём на самую экзотическую вокальную, басовую позицию – случай редчайший. Классические певцы порой спускаются в якобы «низкий» жанр, почему-то часто в «тяжеля́к» – расспросите гнесинцев об их пристрастиях в роке, и вы охренеете от разочарования. А вот обратных переходов, тем более из андерграунда, пересчитать по пальцам. На ум приходят (опять-таки с натяжкой) Тарья Турунен из Nightwish, да наш Евгений Никитин – из самопального металла в Мариинку.

(Увлечения юности оставили на теле последнего такие следы, что руководство Байройтского фестиваля в 2012 г. отказало ему в партии в «Летучем голландце»: дозиговался. Ливер же, как сберёгший себя ребёнок позднего развития, двери серьёзных классических площадок в 2020-х только открывает.)

В общем, из контркультурщика в респектабельного академиста – такое получилось только у Ливера. Как выразился один эксперт: «ни одному здоровому успешному рокеру такое в голову не пришло бы».

В свободное от оперной работы время Ливер продолжает записывать сольные альбомы. Многочисленные и как будто необязательные – ощущение, самим музыкантом всячески взращиваемое. «Первопричины войны» (с собственным успехом) – благородная застенчивость, ставший второй натурой пассеизм, отрицание продакшена – так и не были устранены, хотя, с другой стороны, а должны были..?

Большинство из 14+ его альбомов это записанное под собственный аккомпанемент лоуфай-скоморошество, опереточные куплеты от допотопного чудака, как если бы в рок-н-ролл играли актёры Сергей Филиппов или Владимир Басов. Иногда это очень смешно: «Прокол памяти» – кавер на A Whiter Shade of Pale группы Procol Harum, или «Еврей, не делай зла» как версия битловского Hey Jude. А иногда неловко от осознания того, как мало людей посмеются над этой шуткой. Есть и сквозные повествовательные мотивы: железнодорожный транспорт, школьные грёзы, конфузы пожилых ловеласов. Благодаря способностям Ливера-рассказчика, следить за поворотами сюжета интересно и весело.



Но на последнем альбоме 2025 г. экстремальный артистизм и степенный мегаголос не противоречат. Финский музыкант Artem Zenev огранил фирменные заходы не менее «фирменными» аранжировками – гитарно-акустическим джаз-лаунжем с вкусными деталями, как будто в него вселился Билл Фриссел. Звучание вроде бы по-прежнему «ретро», но слышно, что это современная стилизация, сделанная под профессиональную задачу. Не небрежное обрамление домашнего юмора – и здорово, что такую цель Ливер перед собой теперь ставит. Умело записанный голос (The Голос), как газ, величаво заполняет всё пространство, а не гудит эхом из прикроватной портостудии.

Трек-лист – всё тот же калейдоскоп трагикомических сценок, из которых выделяется полемический (с экс-подельниками) диптих «У ели» и «Друзья». Если в первой композиции автор незло высмеивает категоричность «легенд русского рока», слишком серьёзное их к себе отношение, то во второй, под элегическую рáгу, протягивает им незаслуженную руку дружбы. Октависты всё-таки в первую очередь христиане.

«Симпатичные лица» свидетельствуют не хуже Иеговы: разменявший седьмой десяток Ливер на пороге прорыва. Десятилетиями оттачиваемая юмористическая манера налилась субстанциальным весом, началась эмансипация большого артиста - в сторону вечных ценностей и высоких исполнительских планок. Сквозь смешливую маску и эмигрантскую припылённость проступает большой – а в перспективе великий и, дай Бог, не зарубежный, а русский – артист, чья отмечаемая многими отличная форма здесь очень пригодится.

---

Кирилл Экономов
Иллюстрация: «За рубежом», Midjourney