Труд, земля и капитал

Цифровая экономика меняет природу классических факторов производства, описанных Адамом Смитом в «Богатстве народов» – трактате, заложившем основу экономической науки. Спустя 250 лет его идеи по-прежнему актуальны, однако новые реалии требуют их переосмысления.

Многие базовые представления экономистов о том, как создается богатство, по-прежнему восходят к Адаму Смиту и его «учебнику учебников», фундаментальному труду «Исследование о природе и причинах богатства народов» 1776 г. С одной стороны, это вполне естественно. Люди по-прежнему работают, компании по-прежнему инвестируют в основной капитал, да и роль природных ресурсов меньше не стала. Но, с другой стороны, распространение цифровых платформ и превращение данных и алгоритмов их обработки в один из главных ресурсов затрагивают основания, на которых Смит строил свои идеи.



Его наследие обычно подвергается историко-философскому анализу. Одни исследователи видят в нем жесткого экономиста, предшественника Карла Маркса, другие – моралиста, для которого рынок немыслим без этики. Третьи изучают его теорию стадий развития, через которые проходит общество, – охота и собирательство, скотоводство, земледелие и коммерция. А четвертые воспринимают «Богатство народов» как учебник по экономической истории.

Однако при всех различиях эти подходы объединяет общая черта: все они разбирают Смита исключительно как историческую фигуру. Его теория не используется как рабочий инструмент для анализа экономических явлений, возникших после XVIII века. И никто не проверяет, работает ли она в реалиях XXI века. Фундаментальный труд, ставший основой современной науки, был написан человеком, который ничего не знал про интернет и цифровые технологии. Однако их распространение затрагивает именно те основы, на которых Смит строил свой анализ: природу труда, структуру капитала и устройство рыночного обмена.

Природа труда изменилась: когнитивные операции, ранее требовавшие человеческого суждения, передаются алгоритмическим системам. Изменилась структура и модель капитала: данные функционируют как капитал особого рода, не расходующийся при использовании и не подчиняющийся принципу убывающей отдачи. Изменился механизм рыночной координации: цифровая платформа представляет собой организованный рынок, в котором правила заданы и исполняются алгоритмическим кодом.

Мы проверяем, как три ключевых положения Смита – разделение труда, природа капитала и механизм рыночной координации – выдерживают влияние новых реалий. Такой подход продиктован именно методом самого Смита: экономист настаивал, что теория должна проверяться фактами, а факты должны быть реальными, иначе они не помогут понять, как избежать нежелательных событий или произвести желаемые.


ЦИФРОВАЯ ЭКОНОМИКА, КОТОРОЙ СМИТ НЕ ЗНАЛ

Как показывают более ранние работы других исследователей на данных Бюро экономического анализа США (U.S. Bureau of Economic Analysis, BEA) и Бюро статистики труда США (U.S. Bureau of Labor Statistics, BLS) по 63 отраслям американской экономики, с 2000 по 2015 г. производительность в цифровых отраслях росла на 2,7% в год против 0,7% в физических. Занятость в цифровом секторе за тот же период выросла на 29% против 20% в физическом. При этом цифровые отрасли, занимая около четверти частной занятости и почти треть частного ВВП, делали 70% всех частных инвестиций в информационные технологии. Цифровыми считаются 15 отраслей, чей основной продукт может быть предоставлен в цифровой форме и доставлен через интернет, остальные 48 – физические.


Семь из десяти отраслей с самыми высокими темпами роста выпуска – цифровые, причем они занимают первые два места: обработка данных и интернет-издательство за рассматриваемый период росли почти на 11% в год. Компьютерные системы и услуги – почти на 8%. Остальные цифровые отрасли – компьютеры и электроника, вещание и коммуникация, аренда и лизинг, страхование – почти на 4%.

В целом цифровой сектор, включающий втрое меньше отраслей, чем физический, обеспечивает совокупный рост выпуска, сопоставимый со всем физическим сектором. А по всем ключевым параметрам – вклад труда, капитала, промежуточных затрат и совокупной факторной производительности – он его опережает.


РАСХОЖДЕНИЯ СМИТОВСКОЙ ТЕОРИИ С СОВРЕМЕННОСТЬЮ

За этими цифрами стоит не просто количественный рост, а структурный сдвиг: факторы производства меняют свои свойства, а способы их соединения становятся иными.

1. Разделение труда превращается в разделение доступа.
Смит объяснял рост производительности через разделение труда. На примере булавочной фабрики он показал: если разбить производство на отдельные операции, выработка вырастет в разы. Происходит это благодаря тому, что возрастает ловкость работника, экономится время на переходах между операциями, появляются машины, которые облегчают труд. Во всех трех случаях важное значение имел человек – как субъект труда.

Цифровые платформы меняют эту логику. Труд как фактор производства давно перестал быть просто физическим усилием и стал преимущественно когнитивной деятельностью, но последние 10–15 лет и умственный труд все чаще дополняется или замещается алгоритмами.

Перед ученым-экономистом, который сталкивается с новым институтом, всегда встает выбор: можно объявить новый феномен еще одним фактором производства и включить его в производственную функцию. Именно так в середине XX века поступили с информацией – ее пытались встроить в модель как отдельную переменную, независимую от труда и капитала.

Стала ли информация самостоятельным фактором? Совершенно точно – стала. Но при этом довольно скоро выяснилось, что информация меняет качество труда, влияет на отдачу от капитала и снижает неопределенность при принятии решений. Это хорошо видно на примере самого доступного сегодня генератора информации – различных моделей искусственного интеллекта.

Иными словами, информацию нельзя просто добавить к триаде «труд, земля, капитал» как еще один отдельный элемент – она переопределяет связи между ними. Добавление нового фактора без пересмотра этих связей лишь усложнило экономическую теорию, но не помогло лучше понять, как работают новые институты. Поэтому одна из актуальнейших задач современной экономики – понять, как учитывать эти изменения.


Именно эту логику – логику разделения труда, при которой координация выделяется в самостоятельную функцию, – платформы и трансформируют. «Смитовский» рабочий специализировался на отдельной операции: вытягивал проволоку или затачивал булавку. Платформа – будь то маркетплейс, агрегатор такси, биржа фриланса и т.п. – специализируется на доступе: она не производит товар, а обеспечивает встречу продавца и покупателя, проверяет добросовестность контрагента, проводит платежи, организует логистику.

Координация, которая раньше была распределена между участниками сделок, а теперь обеспечивается платформой, стала отдельной индустрией и отдельным источником и производительности, и ренты – источником богатства рынков. Произошел сдвиг от разделения труда к разделению доступа.

2. Данные становятся капиталом, который не тратится и не убывает.
Смит определял капитал как часть запасов, от которой ожидается доход, и делил на основной и оборотный. Он также подчеркивал различие между деньгами как средством обращения и богатством как таковым – землями, домами, благами всех видов.

Данные в современной экономике не укладываются в эту картину. Они представляют собой капитал особого рода: не расходуются при использовании, неконкурентны в потреблении – один массив могут одновременно использовать множество участников, и его ценность от этого не падает. Более того, во многих случаях она растет за счет сетевых эффектов.

Но сами по себе данные все же не капитал. Они становятся им только в соединении с технологиями обработки и инфраструктурой доступа.

Эта ситуация не уникальна: земля также становится капиталом лишь при наличии транспортной, энергетической и иной инфраструктуры. То же самое с данными: без дата-центров, алгоритмов обработки, каналов передачи они не работают. Это общее правило: ресурс становится фактором производства при наличии инфраструктуры, обеспечивающей его использование.

3. Правила рыночной координации создаются самой платформой.
Цифровые платформы меняют не только структуру производства, но и саму механику рыночного обмена. Смит описывал рынок как пространство встречи продавцов и покупателей, где институты (в его трактовке – государство и обычаи) защищают права участников. Но возможность заключить сделку ограничена тремя типами издержек. Первый барьер – информационный: как далеко участник способен увидеть потенциального контрагента и его предложение. Второй барьер – транспортной доступности: при перемещении на какое-то дальнее расстояние сделка теряет экономический смысл. Третий – доверия: можно ли проверить добросовестность партнера без обращения в государственные инстанции, что дорого и долго.

В традиционной экономике люди торгуют в основном с теми, кого знают (доверие доминирует), информационный горизонт узок, а транспорт доступен лишь на ограниченное расстояние. Смит принимал эту картину как данность и не задавался вопросом, можно ли ее изменить. А она изменилась.

Современные инструменты поиска позволяют преодолеть информационный барьер и полностью охватить все доступное пространство предложений. Встроенная в платформу логистика расширяет транспортную доступность. Репутационные механизмы – рейтинги, отзывы, история сделок – подтягивают доверие, снижая издержки проверки контрагента, хотя и не устраняют неопределенность полностью. Платформа не создает новое рыночное пространство. Она осваивает то, что уже существовало, но было недоступно.

И здесь важно понимать: это не про интернет-торговлю как таковую. Ярмарки, начиная со Средних веков, делали примерно то же самое – свозили продавцов в одно место, снижали транспортные издержки, обеспечивали сравнение цен и ценовую конкуренцию. Но ярмарка была ограничена географией и временем. Платформа – нет. И масштаб данных другой, и персонализация, и мгновенная проверка контрагента. Торговля остается наглядной иллюстрацией, но аналогичные процессы разворачиваются в любой сфере, где есть рассредоточенные участники, неполная информация и необходимость доверия: рынок труда, финансовые услуги, образование, здравоохранение и т.п.


В классической экономической теории любое масштабирование рано или поздно упирается в монополизацию: рост размера фирмы ведет к концентрации рынка, ограничению конкуренции и в конечном счете к монопольной цене. Однако цифровая платформа демонстрирует иную логику. Платформа не столько захватывает рынок, сколько создает единую среду взаимодействия – цифровой поток данных, в котором участники (пользователи, сервисы, устройства) обмениваются информацией без прямого присвоения рыночной власти.


ЧТО «СКАЗАЛИ» БЫ КЛАССИКИ

«Зазоры» между идеями Смита и современной реальностью ставят вопрос: какую часть теории пора пересмотреть? Чтобы ответить на него, нужно заглянуть в устройство самой экономической науки. С начала XX века она развивалась по схеме: есть жесткое «ядро» базовых моделей, а вокруг него – «пояс» уточнений и исключений. Пояс разрастался, ядро оставалось нетронутым. Если каждое новое явление требует все более сложного «пояса» поясняющих гипотез, значит, пора пересматривать основы.

Теория институтов, поведенческая экономика и другие направления долго латали теорию, не трогая основу. Но алгоритмическая координация, нерасходуемые данные и новая природа труда – это уже не частные случаи, а вызов базовым категориям.

Показательно, что ведущие современные экономисты и лауреаты Нобелевской премии, в разные годы изучавшие рост и инновации, – Пол Ромер, Филипп Агийон и Питер Ховитт, Джоэль Мокир – не возвращаются к ядру в том смысле, в котором мы используем это понятие. Их открытия без преувеличения изменили экономическую науку. Ромер показал, что знания и технологии – это не внешний «дар», а продукт самой экономической системы, и встроил их в модель экономического роста. Агийон и Ховитт описали механизм, как инновации не просто добавляют новое, а замещают старое. И это «созидательное разрушение» является не внешним шоком, а эндогенным – внутренним – свойством роста. Мокир доказал, что технологии не работают сами по себе, им нужна культурная и институциональная среда, и его анализ промышленной революции и последующих волн роста стал классическим. Они не интерпретаторы Смита и не историки экономической мысли – это исследователи, которые построили модели, работающие в условиях цифрового общества и приращения инноваций, и объяснили механизмы роста в такой среде.

Однако, несмотря на большое теоретическое значение этих работ, они не задаются вопросом, а изменились ли сами базовые категории – труд, капитал, земля. Их вклад заключается в том, что они вводят новые переменные – знания, инновации, институты – и показывают, как те меняют отдачу от классических факторов.

Чтобы понять, в чем разница между их подходом и нашим, нужно обратиться к устройству самой экономической науки. Со второй половины XX века она развивается в логике, описанной Имре Лакатосом и Томасом Куном – авторами, работавшими по отдельности, но писавшими на схожие темы. Лакатос предложил модель научно-исследовательской программы, которая состоит из жесткого ядра – базовых положений, принимаемых как неопровержимые, и защитного пояса вспомогательных гипотез, которые видоизменяются и разрастаются, принимая на себя удар эмпирических аномалий. Кун описал механизм смены парадигм: когда аномалий становится слишком много, защитный пояс перестает справляться, и происходит научная революция – ядро пересматривается.


Смит в современном контексте в первую очередь заметил бы уже упомянутую нами трансформацию разделения труда в разделение доступа. Так как координация сделок – поиск контрагента, проверка его добросовестности, заключение договора – выделилась в самостоятельную операцию, выполняемую платформой.

Далее эту логику продолжил бы Карл Маркс, задав вопрос: а кому, собственно, принадлежит эта координация? Данные создаются пользователями, но присваиваются платформой. Доход, извлекаемый из владения данными, – это алгоритмическая рента. И распределение этого дохода – вопрос не технический, а общественный.

На следующем шаге английский экономист и один из основоположников неоклассического направления в экономической науке Альфред Маршалл спросил бы о потребительском излишке (в классическом определении – это разница между рыночной ценой товара и тем, сколько потребитель потенциально готов заплатить за него), то есть о том, как платформа влияет на благосостояние ее пользователей. Она создает потребительский излишек не только через ценовую конкуренцию, но и через персонализацию предложения. Снижение цен относительно традиционной розницы, расширение ассортимента, экономия времени – это измеримые величины. И они требуют включения в теорию благосостояния.

Следом английский экономист, представитель неоклассической школы и ученик Маршалла Артур Пигу обратил бы внимание на сетевые эффекты. Ценность платформы для каждого участника растет по мере роста числа других участников. Этот прирост создает не владелец платформы, а сами пользователи. Но присваивает его именно платформа. Это классический случай расхождения между частным и общественным продуктом, требующий коррекции. И Пигу скорректировал бы смитовскую схему – через конкурентный режим, низкий порог входа на платформу, налоговые механизмы, чтобы часть частного продукта возвращалась к тем, кто ее создает.

Далее Шумпетер увидел бы подтверждение своей теории созидательного разрушения. Но с важной оговоркой: его теория экономического развития строится на фигуре предпринимателя как индивидуального носителя инициативы. В платформенной экономике же координационная функция все чаще выполняется алгоритмом. Таким образом, созидательное разрушение в платформенной экономике – это не столько результат воли одного предпринимателя, сколько свойство самой инфраструктуры.

И наконец, Рональд Коуз замкнул бы цепочку, вернув ее к Смиту, но на новом уровне. Он показывал, что рынок и фирма – это два способа управлять ресурсами, а выбор между ними зависит от издержек на поиск партнеров и контроль сделок. Платформа же представляет собой третий путь: она снижает эти издержки не через иерархию, а через алгоритмы.

Но тогда возникает парадокс: издержки падают, а рынок не рассредоточивается – наоборот, он монополизируется несколькими гигантами. Коуз объяснил бы это тем, что данные – ключевой ресурс платформ – не имеют четких прав собственности, а именно их он считал предпосылкой эффективного распределения ресурсов. Но рынок не может эффективно распределять то, чьи границы не определены.

А значит, чтобы платформы работали на общее благо, а не на концентрацию власти, нужна спецификация прав на данные. Только тогда данные становятся полноценным капиталом – не сами по себе, а в связке с технологиями и инфраструктурой.


Проведенная цепочка от Смита к Коузу представляет собой не галерею теорий, а последовательное применение метода возвращения к «ядру». Собственность на данные, потребительский излишек платформы, сетевые эффекты как экстерналия, перманентное обновление как свойство инфраструктуры, спецификация прав как условие эффективного распределения – все эти измерения не отменили смитовское «ядро», а встроили его в более сложную систему связей.

Труд, земля и капитал сохранили свое место в основании. Но их соединение теперь опосредуется 1) координацией как самостоятельной функцией, 2) данными как нерасходуемым ресурсом, 3) технологиями обработки как источником благосостояния и 4) инфраструктурой как средой, задающей правила взаимодействия всех элементов. Это не расширение списка факторов, а эволюция самой экономической системы – та, которую требовал зафиксировать смитовский метод проверки теории фактами. И та, которую фактически описывают – каждый со своей стороны – Ромер, Агийон, Ховитт и Мокир.

Наш анализ не закрывает тему осмысления идей Смита и оставляет некоторые вопросы, которые требуют дальнейших исследований.

Как определить, является ли платформа рынком или новой формой фирмы с точки зрения регулирования? От ответа зависит и то, каким должен быть антимонопольный контроль. Можно ли измерить алгоритмическую ренту и обложить ее налогом так, чтобы при этом не ослабить стимулы компаний к инновациям? Как разграничить права на персональные, большие и общественные данные? И где проходит граница между интересами платформ, пользователей и общества в целом?

Адам Смит учил не давать окончательных ответов, а ставить новые вопросы. И спустя 250 лет этот подход остается не менее ценным, чем идеи, которые он оставил после себя.

---

Ярослав Кузьминов, Екатерина Кручинская, журнал «Эконс»
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai