Революция и что с ней делать

«Есть только миг, за него и держись!»
Песня

Следующий месяц, а точнее, 32 дня, с 28 сентября (взятие Гуанахуато) по 30 октября (битва у Монте-де-лас-Крусес, она же Гора крестов), стали моментом высшего исторического, но ещё не личного триумфа Мигеля Идальго, первого вождя инсургентов. Именно в эти и в каком-то смысле, и, увы, только в эти дни Война за независимость шла по восходящей – от победы к победе, причём большинство этих побед даже были бескровными. Триумф же личный нашего героя, пусть и кратковременный, который за всем этим воспоследовал, не пошёл на пользу ни делу независимости, ни славе падре из Долорес, ибо даже благодарные потомки не готовы оправдать всё, что он в эти тоже не особенно долгие дни сумел учинить. Однако, обо всём по порядку.

Разграбление Гуанахуато прекратилось только на третий день (похоже, что древние законы войны появились не на пустом месте, ибо их соблюдали даже не вполне организованные повстанцы). Для пущего внушения Идальго издал указ о расстреле мародёров, а его заместитель Альенде даже приказал кое-кого публично высечь, ибо понимал, что отсутствие дисциплины может дорого обойтись инсургентам (забегая вперёд, как в воду глядел).



И поначалу окрылённые неожиданным успехом повстанцы никуда не торопились, по-видимому, ввиду отсутствия у них какого-либо внятного плана. Поэтому 1 октября Идальго торжественно отслужил в Гуанахуато «Te Deum», а 3 октября даже не смог отказать себе в удовольствии заглянуть в свой приход Долорес, где он, судя по всему, провёл семь счастливых лет. Встретили его там с восторгом, переходящим в обожание и преклонение, ибо многие рядовые инсургенты теперь почитали его за настоящего святого, который по нескольку раз в день общается с Девой Марией. Есть даже свидетельства того, что добрые прихожане даже устроили своему падре настоящую иллюминацию, до того в деревне никогда не виданную. Чувствовал ли дон Мигель, что туда уже никогда не вернётся, разве что большим и красивым памятником, нам доподлинно неизвестно.



Лучшие люди, что интересно, от такой чести почти единогласно уклонились, ссылаясь на присягу, данную его величеству королю (интересно, какому, в тот момент у испанцев их было два: один законный, но низложенный, а другой — не очень законный, но зато брат известного корсиканца и императора всех французов).

Идальго же сообщил им в ответ, что никакого короля больше нет, всё это ерунда (точнее, то, чего нет — ficción), но никого за непослушание наказывать не стал. Скажем здесь, что одной из причин такого упорства граждан Гуанахуато и некоторого колебания в душе самого падре могло быть провозглашённое ещё 24 сентября отлучение его от католической церкви, которое выпустил давний друг и соученик Идальго, епископ Мичоакана Мануэль Абад-и-Куэйпо, в дальнейшем оставивший о нашем герое не вполне лестные воспоминания, но в итоге за чрезмерную либеральность отозванный обратно в Испанию, а спустя годы умерший в тюрьме славного города Толедо. Отлучение это лидерами инсургентов (а они все под него попали) оспаривалось на чисто формальных основаниях, ибо поставление Абада-и-Куэйпо на кафедру не было одобрено Ватиканом. Впрочем, это отлучение тут же подтвердил архиепископ Мехико, и некоторые богобоязненные жители вице-королевства задумались над своим будущим, которое в любом случае выглядело не лучшим образом.

Идальго же решил взять быка за рога и двинулся прямо в столицу провинции Мичоакан, которая тогда называлась Вальядолид в честь одного из старейших и славных городов матери-Испании и её когдатошней столицы. В город он триумфально и без военных действий вступил 17 октября, Абад-и-Куэйпо же заблаговременно удрал от друга молодости и даже запер кафедральный собор на ключ, чем Идальго, несмотря на встретивший его колокольный звон, остался весьма недоволен.

Дальнейшее известно довольно точно. 19 октября в Вальядолиде выходит первый в обеих Америках декрет об отмене рабства. Что интересно, выпускают его местные власти, если быть совсем точным, то губернатор провинции (коррехидор), по-видимому, чтобы придать происходящему больше веса, а также повязать всех участников процесса единой верёвкой. Однако все понимают, что делает это коррехидор, «неуклонно следуя мудрым и милосердным указам Его Превосходительства, генерал-капитана Америки доктора дона Мигеля де Идальго-и-Костильи» (en puntual cumplimiento de las sabias y piadosas disposiciones del Excmo. Sr. capitán general de la Nación Americana, doctor don Miguel de Hidalgo y Costilla), которому, как сразу и вполне чистосердечно признаётся всё тот же неожиданно прозревший «первый алькальд города и его округи, бригадир и военный комендант» (caballero, alcalde ordinario de primero voto en esta ciudad y su jurisdicción, brigadier y comandante de armas), мы обязаны глубочайшей признательностью за столь исключительные благодеяния» (de que debe estarle rendirle las más expresivas gracias por tan singulares beneficios).

Впрочем, тут уже шутить не стоит, ибо подавить восстание, конечно, можно. А вот сделать вид, что этого указа, предписывавшего немедленно выдать всем рабам обоего пола свидетельства об освобождении, дабы те могли немедленно вступить в полные гражданские права, вовсе не было, — очень и очень сложно. Так что рабство, в которое цивилизованные и христианнейшие европейцы обратили миллионы местного и привезённого из Африки населения обеих Америк (местными по большей части пользовались испанцы, а африканцами — португальцы, англичане и их американские наследники), начал отменять именно дон Мигель. Наверно, вот тут он и окончательно заслужил свои многочисленные памятники. Чуть позже Идальго издал ещё более подробный декрет на ту же тему, уже от своего имени, но мы об этом ещё скажем. И конечно, наш герой знал, с кем имеет дело, а потому пообещал за неисполнение сего милосердного указа неизбежную смертную казнь и полную конфискацию имущества (la pena capital, confiscación de todos sus bienes, и именно что irremisiblemente). Ну и куплю-продажу людей заодно тоже запретили, опять же под страхом отрешения от должности и всё той же благодетельной конфискации (suspensión de oficio y confiscación de bienes). Вот как надо писать важные законы и обеспечивать их хотя бы частичное исполнение!

Правда, Идальго и тут остался верен себе и перебрал с обещанием отмены податей для всех сословий и состояний (todo género de castas, читай — для самых бесправных), это, как мы знаем, человечеству пока сделать не удалось. Впрочем, определённые и самые грабительские, а для кого — и самые выгодные поборы с туземного населения (акциз на производство и перевоз местного алкоголя) тоже немедля были упразднены, поскольку дешёвая водка есть самая лучшая питательная среда для бурно растущей революции.



Хотя общая идея, кажется, правильная: рабам дать волю, но запретить насилие в отношении бывших хозяев. И к тому же выгнать из города всех лишних бродяг и прочий люмпен, дабы они убирались восвояси и не мешали вершить историю, иначе будут арестованы и под конвоем переданы революционной армии (serán aprehendidos y se remitirán por cordillera al ejército – это мексиканский вариант известной максимы «Сам пойдёшь иль поведут поневоле?»). На этом обещании знаменитый указ и заканчивался. После чего Идальго в Вальядолиде делать уже было нечего, и он отправился брать приступом столицу вице-королевства, великий и ужасный город Мехико.

По пути на битву, которая могла стать решающей для судеб многих людей, включая самого Идальго, произошло несколько событий, а если быть точным, то основных было два. Остановимся сейчас на том, которое его участникам казалось самым главным. 22 октября в Акамбаро вожди повстанцев ещё раз передоговорились и назначили себя большими начальниками. Идальго, вестимо, стал генералиссимусом, Альенде – генерал-капитаном, Альдама с Хименесом – генерал-лейтенантами (generalísimo, capitán general и tenientes generals, соответственно, со всей условностью перевода этих громких званий). По-видимому, таким образом наши герои достигли некоего компромисса, поскольку есть сведения, что часть инсургентского руководства, а именно люди с кое-какой военной подготовкой, уже понимали, что Идальго в роли главнокомандующего – это немного не то, что нужно. Одновременно, впрочем, войскам будущей республики устроили смотр и разделили их на тысячи. К этому событию и восходит цифра в 80 тыс. повстанцев, которой по сей день оперируют многие историки, хотя встречается и другая – 50 тыс., которая нам почему-то кажется более близкой к реальности.

Там же обсуждалось, что делать дальше, и тут уже расходятся как мнения, так и данные потом на следствии показания. С одной стороны, утверждают, что двигаться дальше на Мехико хотел именно Идальго, Альенде же опасался удара с тыла (из Сан-Луис-Потоси), который потом, вестимо, последовал, но несколько позже. Одновременно, впрочем, говорят, что Альенде был твёрдо уверен в конечном успехе похода на столицу и обещал, что многие тамошние жители тайно сочувствуют инсургентам и выйдут им навстречу чуть ли не с цветами и радостно летящими в разные стороны чепчиками. Вышло всё, естественно, совсем не так.

Повстанческая армия двигалась, конечно, не по дороге (ни одна дорога и ни одна придорожная деревня такого количества народа бы не выдержала), а как на душу придёт, но примерно в одном направлении. Утром 24 октября инсургенты вступили в пределы епархии города Мехико и тогдашние административные границы столичного округа. А 28 октября они уже в Толуке – это, по нынешним временам, 57 км по прямой до самого Мехико. На следующий день войска Идальго пересекли реку Лерма, мосты через которую частично не были должным образом защищены, а частично оборонялись королевскими войсками уже больно неуверенно, поскольку личного состава у них очень немного и они вполне обоснованно опасаются быть обойдёнными и окружёнными.

Рано утром 30 октября повстанцы начинают взбираться на Сьерра-де-лас-Крусес или «Гребень крестов» – горный хребет, отделяющий долину Толуки от долины Мехико. Название своё эти чудесные вулканические наросты на земной поверхности получили по маркёрам, отмечавшим места, где незадачливые путники в оное время нашли свой преждевременный конец, чаще всего от рук лихих людей, которых и в блаженное колониальное время водилось больше чем достаточно (то ли дело сейчас). Вот тут Альенде якобы и пообещал Идальго торжественную встречу в столице (мы в этом, честно говоря, не уверены).



Результат всего этого понятен, однако в силу очень большого численного преимущества, а также достаточно уверенного руководства Альенде, под командованием которого сражалась наиболее организованная часть повстанческого войска, позиции испанцев удалось в конце концов обойти и даже схватиться с ними врукопашную. Те же, в свою очередь, сдаваться отказались, а вовсе наоборот, бились мужественно (особенную храбрость проявляет лейтенант Итурбиде – запомните это имя) и отступили в полном порядке, продолжая наносить повстанцам существенный ущерб ружейным и орудийным огнём. Тем не менее, это – победа. Обескровленные испанцы (или, точнее сказать, роялисты, настоящих испанцев там никто уже не считал) отошли в город, не оставляя заслонов, и 31 октября инсургенты вступили в Куахимальпу – ныне это уже в черте федерального округа Мехико, де-факто район столицы сегодняшней гордой республики. Вот тут-то и происходят самые решающие события, о которых сказать ничего нельзя, а можно только догадываться.

Для начала из города никто к повстанцам не прискакал: ни встречать с цветами, ни попросту присоединиться к общей борьбе. Альенде и другие офицеры всё равно требовали наступать, но Идальго в этом был вовсе не уверен (так кто же, спросим мы, в реальности ждал оных цветов и чепчиков?). Кроме того, стало ясно, что повстанцы понесли немалые потери (раненые, добавлю, начали умирать из-за отсутствия медицинской помощи и банального холода, ибо Мехико находится в два с половиной километра над уровнем моря).

В столицу послали парламентёров, но вице-король сдаваться не пожелал, а, опять же, наоборот, жаждал храбрых парламентёров немедля повесить, а в лучшем случае — расстрелять, но за них вступился архиепископ (всё-таки хоть и мятежники, а желают избежать кровопролития). Рано утром 1 ноября инсургентская делегация ни с чем возвратилась в Куахимальпу. Тут как раз нужно служить мессу — как-никак День Всех Святых (ныне глубоко любимый всем мексиканским народом День мёртвых — Dia de los Muertos). Ну а после этого решать, куда идти, вперёд или назад, штурмовать или отступать.

Читатель уже догадывается, какое решение было принято, также он наверняка догадывается, что оно отныне и навсегда считается глубоко исторически ошибочным. И, не собираясь с этим спорить, скажем, что отступление повстанцев нам не представляется совершенно случайным. Для начала очевидно, что в руководстве инсургентов уже очень давно существовали серьёзные трения, и очень скоро они окончательно прорвутся наружу (войско расколется надвое, и Идальго останется почти один). Скорее всего, сходная ситуация была налицо уже в Куахимальпе: лучшие части во главе с Альенде стремились в решительный бой, а неорганизованная часть повстанцев, понесшая наибольший урон в позавчерашней битве, не вполне понимала, чего же она на самом деле хочет и что её ждёт в самой ближайшей перспективе. Поэтому в замешательстве оказался и сам Идальго.

Нельзя исключить и такую коллизию: а не потому ли наш падре воспринимал мнение рвущихся в столицу соратников в штыки, что оно исходило от тех, кто в каком-то смысле был его конкурентом за место на революционном троне? Также ясно, что решение надо было принимать быстро: такая масса народа не могла стоять на месте, её надо было кормить и поить (это мы ещё опускаем малоприятные санитарные подробности, которые в те годы вели к очень высокой смертности). Считается, что именно количество потерь с обеих сторон (не менее пяти тысяч на поле боя и можно только догадываться, сколько ещё в течение дня-двух после битвы) оказало на Идальго отрезвляющее воздействие, и поэтому он решил, что ещё одного сражения его крестьянская армия не вынесет. Также добавим, что жители Мехико, памятуя о судьбе Гуанахуато, готовились продать свою жизнь как можно дороже – и парламентёры повстанцев этого не могли не заметить. И, как люди честные, возможно, рассказали об этом на судьбоносном совете 1 ноября, сразу после мессы.

Здесь надо сказать ещё одну вещь: обычно пишут, что шедшие пограбить Мехико и посадить падре Идальго на королевский трон простые индейцы стали разбегаться сразу после приказа об отступлении. Нам же кажется, что это могло произойти чуть раньше и что Идальго не мог этого не заметить – по крайней мере, не мог не заметить, что рядовые солдаты его армии ожидали чего-то другого, возможно, всего-навсего чуда, которое он больше обеспечить не мог. Понял он и то, что почти всё креольское население столицы объединилось с ненавистными гачупинами-испанцами, ибо с их точки зрения дело сейчас шло не о независимости, а о грабеже. А чтобы защитить свою кровную собственность, можно объединиться с кем угодно (базис, как нас в своё время учили, всегда побивает надстройку).

При этом было известно, что другие мексиканские города, в частности, Сакатекас и Гвадалахара, восстание поддержали: вообще, местные движения за независимость стали расти как грибы, и это они продолжали питать борьбу ещё много лет после смерти Идальго. Так что можно было отступить не просто так, а в дружественные пределы. Насколько повстанцы знали, что с тыла на них к тому же идут объединённые силы губернаторов Сан-Луис-Потоси и Пуэблы под командованием первого из них, Феликса Кальехи, и сыграло ли это какую-то роль в принятом решении, нам неизвестно. При этом отходить инсургенты стали без долгих сборов, в 11 утра всё того же 1 ноября, и шли они на северо-запад, в сторону Керетаро, где, как мы помним, и находился рассадник того самого заговора, который испанцы раскрыли всего семь недель назад. Так что чистым отступлением это поначалу назвать было нельзя, возможно, повстанцы действительно хотели собраться с силами в той части Мексики, где им, как казалось, могло симпатизировать большинство населения.



Сражение между противоборствующими сторонами произошло утром 7 ноября при городке Акулько и было коротким и ясным. Борцы за независимость немедленно разбежались по окрестностям, потеряв две сотни убитыми и шесть сотен пленными, оставив неприятелю весь обоз, пушки (8 штук), порох (11 ящиков) и прочую мелочь (знамёна, ядра, лошади и т. п.). Вроде бы у испанцев даже был один убитый и к тому же один раненый. Тут уж дружба между вождями инсургентов (если какая и была промежду) закончилась почти наотрез. Альенде сколотил из оставшихся примерно 6 тыс. боеспособных солдат (что-то нам подсказывает, что при несостоявшемся штурме Мехико он мог рассчитывать примерно на такие же силы) относительно дисциплинированный отряд и вместе с остальными офицерами-мятежниками отправился в Гуанахуато, туда, где всё начиналось. Идальго же остался почти один и с кучкой сподвижников устремился обретать второе дыхание во всё тот же гостеприимный Вальядолид. Это ему, на удивление, удалось, о чём мы подробно расскажем прямо в нашей следующей заметке.

На прощание же предуведомим читателя: не стоит искать на карте Мексики этот столь важный в истории Войны за независимость город, в лучшем случае удастся обнаружить не менее интересный, одноимённый, но другой, расположенный очень далеко, на полуострове Юкатан. Мы ведь уже говорили про любовь мексиканцев к частичным переименованиям населённых пунктов, когда старое название сохраняется хотя бы наполовину? Так вот, не будем идеализировать наших героев: они иногда устраивали переименования и полноразмерные, не хуже, чем советская власть. И думаете, Вальядолид ныне назван в честь кого-то из героев неудачного похода на Мехико? Конечно, нет. Помните, мы говорили об ещё одной важной встрече, которая была у Идальго на пути к его несостоявшемуся триумфу? Так вот, она случилась сразу после выступления повстанческой армии из Вальядолида, 20 октября.

Местный священник догнал инсургентское войско, добился аудиенции с Идальго (он учился в вальядолидском Colegio de San Nicolás, ныне университете Св. Николая, когда Идальго был там ректором) и желал обязательно вступить в ряды повстанцев, лучше сразу в должности армейского капеллана. Однако Идальго с этим не согласился, а послал своего бывшего студента на юг, поднимать народ, собирать силы, а если повезёт, то захватить Акапулько, тогда – главный тихоокеанский порт страны, куда дважды в год приходил груженый пряностями и прочим южноазиатским колониальным добром знаменитый манильский галеон. Священник согласился с радостью и тут же бросился в революционный омут головой вперёд.

Ни сам дотоле скромный падре, ни благосклонный к нему послезавтрашний генералиссимус тогда не знали, что это именно ему после смерти Идальго и почти всех его сподвижников суждено возглавить, казалось бы, обречённое восстание, нанести испанцам множество поражений, написать прообраз первой мексиканской конституции и организовать принятие формальной декларации независимости Мексики чем-то вроде собрания народных представителей. Одновременно с принятием первой, уже формальной конституции ещё несуществующего государства. После чего его, конечно, поймают и расстреляют.

И в чём-то этот священник, а был он тогда уже зрелым человеком – 45 лет, так что решение его не выглядит слишком взбалмошным, сыграл даже большую роль в становлении независимой Мексики, нежели вожди первой армии инсургентов. Пусть ему тоже не удалось увидеть плоды своих трудов – впрочем, это в истории бывает довольно часто. И в пантеоне мексиканских героев он, наверно, и вполне заслуженно, находится в самой первой тройке (до третьего, помимо него и Идальго, отца нации, мы ещё дойдём).

Звали нашего амбициозного священника (в несколько сокращённой форме) Хосе Мария Морелос, и родился он, вестимо, в том самом городе Вальядолиде, который уже очень давно и по этому самому поводу носит гордое имя Морелия.

Этюд первый
Этюд второй
Этюд третий
Этюд четвертый

---

Пётр Ильинский, член международной редакционной коллегии
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai