Сумрак над американской сценой

Сумрак на американской сцене. Известный в США театральный критик пытается по-серьезному разобраться в причинах трудностей, которые переживает сейчас американский театр. Во многом его суждения субъективны, но нельзя не согласиться с его оценкой тлетворного влияния бизнеса на искусство, особенно сказавшегося на театральном Бродвее, где серьезные пьесы стали событием исключительной редкости.

Наши достижения в драматургии за две трети столетия выглядят иллюзорными. Они покоятся лишь на отдельных прекрасных пьесах. Даже такой знаменитой пьесе, как «Смерть коммивояжера» Артура Миллера, недостает соразмерности основного и деталей. Я согласен с Голденом, автором книги «Смерть театрального молоточка», в том, что наиболее талантливыми драматургами у нас были и остаются О'Нил и Теннесси Уильямс. Однако, как известно, О'Нилу роковым образом не хватало чутья слова (даже не в том смысле, что он иногда казался косноязычным, а в том, что его диалог, слишком поэтичный, совершенно неожиданно становился вялым и неестественным), а язык Уильямса, как и многое другое в его творчестве, мало отличался сдержанностью и строгостью.



Первый пробирался на ощупь через дебри Фрейда, греческого классицизма и претенциозности, в то время как второй с такой яростью обрушивал на зрителя свои эмоции, что выглядел сразу и трагически мрачным, и буйно радостным. И очень жаль, что Уильямс, обладавший редкостным драматургическим дарованием (отсутствие которого сводит на нет творчество поэта для театра) и тонкой лиричностью (нехватка которой лишает звучания очень многие пьесы), в своих драмах смешивает оба эти таланта, перенакаливая напряжение и сверх меры упиваясь сценическим воплощением маразма и разложения. Он как бы одновременно дергает за узду и хлещет кнутом, тем не менее его «утверждающие» пьесы сияют солнечным светом и даже здоровья. 


ТЕАТР ДОСТОИНСТВ И ПОРОКОВ

За последние пятнадцать лет мы видели очень много нового на сцене американского театра, но из всего этого лишь самая малая часть была создана американской драматургией. То, что вызывало у нас наибольший интерес, в подавляющем числе случаев пришло из-за границы. Это, помимо признанного с опозданием Брехта, в первую очередь творчество Сартра, Камю, Жене, Ионеско, Дюрренматта, Фриша, Вайса, Осборна, Уэскера и Пинтера. Гигантскому нашествию европейского авангарда любых направлений мы можем противопоставить совсем немного Олби, Гелбера да Леруа Джонса. Это иностранное вторжение оказывает огромную услугу в том смысле, что пробуждает инициативу к созданию экспериментального театра на периферии, будь то университетские студии или репертуарные театры. Несмотря на обилие чудачеств и «шикарной» тривиальности, многое из европейской драматургии имеет подлинную ценность. Но при таком положении мы почти полностью зависим от импорта талантливых пьес и направлений драматургии.

Эта ситуация не временная и не случайная. Американский театр в гораздо большей степени, чем любой другой вид искусства, отражает достоинства и пороки самой Америки. Театр выявляет всю ту же практическую сметку, легкую приспосабливаемость, вызывающую изумление порочность. Здесь мы найдем всё ту же заботу о шике, рекламе и красивой упаковке. Театральным воплощением этих особенностей американского театра являются пышные комедии с дежурными остротами и вставными трюками, с обильной музыкальной приправой, с сексом без утонченности и смачным фарсом. Хоровые партии используются не только там, где это требуется, но и просто для развлечения публики. На деле наше новаторство зачастую означает позу вместо эксперимента, эрзац вместо натуры. Эта специфика театра и дала нам Зигфельда Фолли, Джорджа Гершвина, Ричарда Роджерса, Коула Портера, Джорджа Эбботта, Джеда Гарриса и Джерома Роббинса. Таковы пьесы «Зеленое пастбище», «Наш город», «Парни и девицы», «Поцелуй меня, Кэт» и другие. Приспособленные к требованиям Бродвея и театральной кассы, такие спектакли, как следовало ожидать, в большинстве случаев прекрасно окупаются. Есть люди, которые сначала пытаются писать не ради денег, но именно потому, что они это делают, им хочется приличного вознаграждения за свою непродажность. По вполне понятным причинам они хотят, чтобы их пьесы шли на Бродвее, где можно добиться огромного успеха и признания и где уровень постановок отличается самым высоким профессионализмом. Более того, Бродвей является своего рода единственной витриной, где мы демонстрируем свое театральное искусство перед иностранцами. Вместо «Олд Вика» или «Комеди Франсез» у нас имеется лишь культурный центр имени Линкольна. Однако на Бродвее признанные и непризнанные драматурги подвергаются сильнейшему нажиму и шантажу, ультиматумам режиссеров, а это отнюдь не обогащает талант писателя и не укрепляет его характер. Рост стоимости постановок влечет за собой идейное и художественное обесценивание. Легкомысленный оптимизм, обоснованный на предположении, что мнимого больного ничто не доконает, только содействует циничному нежеланию принимать меры для исцеления больного.

БРОДВЕЙ РИТУАЛЬНЫЙ

Немаловажно и то, как финансируется «серьезный» театр. Голдвин правильно замечает, что «нашу живопись, музыку и скульптуру принимают всерьез, а театр - нет». Отчасти причиной такого отношения является то, что театр не только сам предлагает зрителю слишком мало серьезных вещей, но даже в случае серьезных пьес делается постоянный акцент на прибыльную сторону постановок. В то время как музыканты и художники имеют возможность беспрепятственно и даже без снисходительности обращаться за поддержкой к меценатам, деятелям театра, приходится унизительно гоняться за ними, исторгая отчаянные вопли о возможной прибыли. Если Бродвей стал слишком дорогим для подлинного искусства, то, с другой стороны, избранная им самим тактика таит в себе даже большую опасность, чем та, которая обусловлена финансовой стороной дела. Сегодня, как и прежде, Бродвею остро не хватает цивилизованности, этики, изысканности и стремления к совершенствованию. С какой стороны ни посмотреть, Бродвей все менее являет собой театр драматурга и все более становится театром директоров и ассистентов, доводящих пьесу до «кондиции», которая обеспечит прибыль, и, что может быть еще хуже, театром наемных адаптаторов. В итоге театральная постановка только в самых редких случаях сохраняет первоначальный замысел драматурга. Эдвард Олби оказался единственным американским драматургом, который в 60-е годы твердо стоит на бродвейском театральном поприще. Вполне возможно, что самым правильным было бы относиться к Бродвею просто как к театральному бизнесу, который лишь изредка предлагает серьезные пьесы или оригинальные постановки.

Дороговизна продукции Бродвея и, как следствие, входных билетов стала почти неотъемлемой частью постановки. Для большинства людей Бродвей означает ритуальное времяпрепровождение или выход в светское общество. Социальный характер театрального искусства и в самом деле облегчает Бродвею существование. Конечно, существовали и существуют противники такого положения театра, и им есть что противопоставить Бродвею. Первое, что приходит на ум, это театры за пределами Бродвея, но, пожалуй, большую роль в этой оппозиции играют репертуарные театры крупных городов страны. Заметно оживилась деятельность и любительских театров при университетах. Это наступление на Бродвей двумя колоннами нам кажется наиболее важным событием в развитии американского театра со времени окончания Второй мировой войны.

ВЫХОД ИЗ ПОЛОЖЕНИЯ

Однако по-прежнему дает себя знать наиболее уязвимое место американского театра — периферийные театры, так же как Бродвей, располагают слишком ограниченным выбором новых талантливых пьес американских драматургов. Более зрелые замыслы и некоммерческий подход определенно имели бы решающее значение. Децентрализация театрального искусства весьма способствовала бы театральному прогрессу, особенно с тех пор, как Бродвей в культурном отношении стал чем-то вроде дырки в бублике. Но при этом надо иметь в виду, что захолустный любительский театр с его ограниченной аудиторией и жалкой местной прессой столь же мало подходит для талантливой пьесы с интересными возможностями постановки, как и Бродвей. Выходом из такого положения было бы создание театральной лиги, в которую вошли бы театры шести-восьми крупнейших городов. Это дало бы возможность обмениваться лучшими постановками, совмещая, таким образом, черты репертуарного театра с приемлемой для актеров версией фильма «Они бродили по дорогам». При подобном распределении расходов и расширении аудитории пьесы могли бы продержаться на сцене в течение всего сезона, а театры могли бы привлечь к сотрудничеству самых серьезных и талантливых драматургов.

Но наивно полагать, что трудности в театральном искусстве создаются лишь одним Бродвеем. Возможно, что в этом гораздо более повинно общее положение в мире, и на нашем театре сказывается постоянная угроза войны, рост преступности, наркотики, правонарушения, расовые конфликты, насилие, массовые психозы, зачастую одновременно резкие, циничные, воинственные и нигилистичные. Все это вместе взятое, наряду с плоскими комедиями и показной беззаботностью Бродвея, породило глубокое убеждение в том, что правда в нашем искусстве равнозначна изображению неистребимых пороков и бедствий нашего общества. Тем временем из Европы приходят страшные сюрреалистические фантазии, экзистенциалистское видение мира, аллегория зла - хотя и доступные нашему воображению, но весьма далекие от нашего опыта. И несмотря на то, что лучшие европейские пьесы имеют высокие художественные достоинства, в нас самих еще столько сырого материала, неочерченных эмоций и неустоявшихся критериев, что это воздействие только сгущает мрак, вместо того чтобы рассеивать его.

Голден, перефразируя известное высказывание, пишет, что общество имеет тот театр, который оно заслуживает, и что наш театр в основном является зеркалом, в котором отражаются присущие нам амбиции и стремления и наш вкус. Впрочем, фраза «театр, который общество заслуживает», может быть истолкована двояко. Она может намекать на Мольера, Чехова или Шоу, то есть на тех, кто старался открыть нам глаза, высмеять наши претензии, разоблачить наш самообман. В то же время эти авторы услаждали наш слух, будили мысли и заставляли смеяться. На своего Мольера или Шоу нам, пожалуй, нечего рассчитывать. Но и в такие времена, как наши, мы можем надеяться на появление драматургов со своим собственным здравым смыслом, реалистической интуицией, остроумием и отличным знанием человеческой природы. Мы можем ожидать появления авторов, которые научили бы нас быть чуточку объективнее и шире в нашем стремлении к правде, сделали бы нас гораздо более разборчивыми в наших художественных вкусах.

---

«Атлантик», Бостон
Луис Кроненбергер
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai