Пэгги Нунэн: «Я писала речи президенту»

Книги наподобие той, из которой мы публикуем сегодня небольшой отрывок, широко распространены на Западе и в новинку у нас. Это личные наблюдения людей, в силу профессии оказавшихся в орбите сильных мира сего, глав государств и правительств, политических деятелей, имена которых известны всему миру. Как правило, такие публикации пользуются успехом у широкого читателя, позволяя ему заглянуть туда, куда он обычно не бывает допущен, – за кулисы «большой политики», где по своим правилам идет своя «аппаратная» жизнь.

Я поступила работать в Белый дом в начале 1984 года, после того как на протяжении трех лет писала комментарии на радио. Вообще-то служба новостей Си-би-эс совсем не тот сад, где выращивают составителей речей для Рейгана, но в моем случае это оказалось именно так. Когда к нам в студию приходили консерваторы, чтобы дать интервью, кто-нибудь из наших как бы ненароком притаскивал их ко мне. Они словно хотели продемонстрировать: «Видите, но у нас здесь есть вашего поля ягода».

Так я познакомилась с одним из редакторов «Нэшнл ревью» и поведала ему о своем горячем желании писать речи для президента Рейгана, взгляды которого я разделяю. Он поговорил обо мне с Беном Эллиоттом, главой отдела речей Белого дома, который когда-то и сам подвизался на Си-би-эс. Тот попросил меня прийти к нему на беседу. В феврале Эллиотт пригласил меня на работу.

В мое распоряжение предоставили крохотный кабинетик, который выходил во двор и в который никогда не заглядывало солнце. Из окна можно было любоваться выходным устройством вентиляционной системы старого здания. Оно было промозгло-сырым, и от него пахло самой историей.

Я любила этот смешной кабинет. По вечерам я частенько засиживалась в старом плюшевом кресле и под светом старой лампы читала «президентские» бумаги. В Белом доме речи президента, его высказывания и стенограммы встреч с прессой подшивают в огромные толстые папки. Я набирала в библиотеке наверху несколько таких папок и читала их вразброс. Я пыталась прочувствовать «грамматику» президентства, его звучание, тональность, напряжение. Я уже точно знала, к кому мне надо обратиться: к тому президенту, который более всех остальных в своих высказываниях звучал как настоящий президент, к тому, кто задал стандарт высказываниям всех остальных, – к Франклину Делано Рузвельту. Я думала: вот так же должен звучать и Рейган.

Мне было трудно завести себе друзей. И дело тут не в том, что люди не были ко мне добры – они были добры, – но мы вели совершенно разный образ жизни. Мужчины и женщины моего возраста в Вашингтоне (а мне тогда было тридцать с небольшим) ничем не походили на жителей Нью-Йорка. У них были семьи, как правило, двое детей, упорядоченная жизнь. Я же стеснялась. А когда я стесняюсь, то выгляжу бесстрастной, а когда я выгляжу бесстрастной, то делаюсь очень внушительной, и тогда другие люди начинают стесняться в моем присутствии.

Отправляться одной в столовую было для меня ежедневной мукой. Молодые люди вскидывали на меня глаза – совершенно равнодушно – и продолжали жевать. Женщины вскидывали на меня глаза, кивали между прочим, опускали взгляд и продолжали жевать. Но в основном там были мужчины – мужчины в пиджаках, и когда они жестикулировали, их запонки, точно такие же, как у президента, рассыпали блики. Со временем я заставила себя садиться – без приятельницы или приятеля – за большой круглый стол, где устраивались такие вот одиночки.

Вокруг меня роились подлинные звуки рейгановской революции.

– Пег, привет, я Майк Горовиц из Административно-бюджетного управления! Много слышал о вас, добро пожаловать!

Он снова поворачивается к своим собеседникам, закидывает руку на спинку стула:

– Так вот, в том, что касается реформы системы социального обеспечения, мы все время должны помнить об этой четырнадцатилетней девчушке из самых недр большого города, которую наше громоздкое и неуклюжее правительство вынуждает безотчетно совершать такие шаги в жизни, которые в конечном счете становятся для нее фатальными. Она заимела ребеночка, к воспитанию которого совершенно не подготовлена, она сделала свою мать бабушкой (в ее-то тридцать лет), она теперь застряла в жизни без образования, у нее нет никакого выбора, ей ничто не светит. Ее использовала, и использовала дурно, та самая система, которая создана, чтобы об этой девочке позаботиться! И кто поднимет голос в ее защиту? Да никто, поскольку в этих дебатах раз-два и обчелся людей, которые заботятся о чем-либо еще, кроме предубеждений и требований своих собственных избирателей. Отсюда – полный тупик... Передайте-ка мне кетчуп!

– Да, – говорит Дуг Холлидей из Управления по связям с общественностью, – ты совершенно прав, но как возвратить и возвысить те ценности, которые на протяжении поколений, столетий определяли жизнь всех нас – и черных, и белых?


Мало-помалу я вписалась в обстановку. Бывали случаи, когда мне казалось, что на меня глядят, как на что-то... несколько отличающееся от всех остальных. Не совсем как на чудачку, не совсем как на женщину со странностями, не совсем как на какой-то ходячий грех, но все эти определения приходили мне в голову. Одна из секретарш сказала мне:

– Ты одеваешься не как все. В то время мне нравилось носить длинные черные юбки и черные мягкие сапожки. – Это неплохо, – продолжала она, – но здесь все, кто на одном с тобой уровне, носят костюмы с блузками типа мужских рубашек, но с шарфом или галстуком. Но особенно отличается у тебя прическа. У тебя длинные распущенные волосы, а мы носим более короткую и аккуратную стрижку.

Другая молодая женщина отозвала меня в сторонку и сказала:
– Я слышала, что вы в столовой брали вино...
– Брала.
– И курили сигареты...
– О да, курила. Накануне был день рождения у моего приятеля, мы праздновали... Это что, было замечено?
– Так я слышала.
– К этому отнеслись с осуждением?
– Да, знаете... Это восприняли как нечто не совсем принятое.

Что они считали «принятым»?


«ЧЕПУХА ДЛЯ РОЗАРИЯ»

Я отправилась пообедать с лоббистом крупного страхового консорциума.

– Картеровские ребята, было время, ошивались в баре на Пенсильвания-авеню, – сказал он мне. – Чистый зоопарк – так они себя там вели. Ночь на воскресенье была самым главным событием. Туда собирались бармены и официантки со всего города, чтобы гульнуть, туда же заявлялись картеровские молодцы, и там начинались драки, а уж пили!.. Дикие были времена.
– А у рейгановских ребят есть такое местечко?
– Нет.
– Вот уж не думала. Понимаете, никто никогда не предлагает мне после работы пойти выпить кружку пива или чашку кофе. В Си-би-эс это было нормальным делом, а здесь – ничего похожего. Так и кажется, что все они отправляются после работы домой, засыпают в 11:03, потом в 5:45 встают, бегают трусцой, завтракают с детишками кукурузными хлопьями с молоком, проверяют за завтраком их домашние задания, потом в 7:15 являются со своими «кейсами» на работу и говорят: «Доброе утро, что мы можем сделать, чтобы помочь сегодня процветанию наших национальных ценностей?»


Президент появлялся в Розарии, чтобы объявить лучшего учителя года. Казалось, что все это вовсе не сложно: воспеть учительство, объявить победителя конкурса, похвалить его – и дело с концом, скромно и мило, и всего-то на пять минут. Но это была моя первая речь, поэтому я включила в нее оборону Запада и анализ кейнсианского понимания целесообразности. Речь получилась довольно длинной.

Из подготовительного комитета мне сообщили всё о победительнице и то, что необходимо сказать по этому случаю. Бен посоветовал: надо, чтобы было покороче, поскольку в Розарии жарко, президент стоит на солнцепеке и читает по карточкам, а это не самый удобный способ. Это ежегодная речь, сказал Бен, поэтому надо попросить в исследовательском отделе копии того, что он уже говорил.

– И помните: речь всегда должна носить характер позитивный. Нельзя сказать: «Я никогда не забуду», – надо сказать: «Я всегда буду помнить».

Я слушала, я старалась, меня лихорадило. Мои слова будет произносить сам президент! Они станут историей! Они даже могут войти в учебники!

Бен сказал:
– Если будет трудно, посоветуйтесь с Биллом Беннеттом из Фонда развития гуманитарных наук, это блестящий ум, и, кроме того, Билл действительно озабочен проблемами учительства.

Я позвонила ему на работу. Его не было, но он перезвонил мне позднее из аэропорта.
– Я новый составитель речей президента, – сказала я, – и мне нужна некоторая помощь. Тема – учителя. Он объявляет лучшего учителя года. Мне совестно вас беспокоить, но...
– Когда вам это нужно?
– Сейчас.
– Ох, хорошо, когда есть время... О'кей. Речь сэра Томаса Мора, обращенная к Ричарду Ричу. Рич – это блестящий молодой человек, не уверенный, какое будущее ему избрать. Мор говорит ему: «Стань учителем». Рич говорит: «Но если я буду великим учителем, то кто об этом узнает?» Мор говорит: «Ты, твои ученики и Господь. Совсем неплохая аудитория». Или что-то в этом роде. Прелестная речь, и ведь правильная! Посмотрите ее. Мне пора бежать. Пока.

Я так и сделала.



ПЕРВАЯ ЛЕДИ

Моя первая большая глупость. Однажды позвонил Джим Роузбуш, руководитель штата сотрудников первой леди, он хотел, чтобы я пришла в восточное крыло Белого дома поработать над речью для миссис Рейган. Я отправилась к Бену.

– Не хочу сказать ничего обидного, но мы ведь уладили этот вопрос еще до того, как я приступила к работе. Будь я мужчиной, я могла бы писать для нее, но поскольку я женщина, все будут говорить, что я составительница речей для первой леди и лишь время от времени пишу для президента.
– Я знал, что это случится, – вздохнул Бен. – Знаете что, на этот раз уступите, а если он снова к вам обратится, я приму меры. Я написала миленькую речь, в ней было столько сиропа, что нужно было облизывать пальцы. «Моя жизнь началась только после того, как я познакомилась с Ронни». «Как мать я могу сказать вам, что ничто, буквально ничто не имеет такого значения, как благополучие ребенка». Я не упустила ни одного клише.

Питер – тот самый составитель речей, которого она отвергла, – с энтузиазмом предложил:

– Когда она говорит о наркотиках, то любит вставить что-нибудь вроде: «То, что мне довелось увидеть, может разбить и самое здоровое сердце». Я сообразила, что если Питер писал такое и ей это не понравилось, то я тоже должна писать именно таким образом. Я отослала подготовленную речь заказчице.

Позвонил Роузбуш.
– Поздравляю! – сказал он. – Ей безумно понравилось.

Спустя неделю он попросил, чтобы я «отшлифовала» еще один текст. Потом позвонил снова:

– Мне бы хотелось, чтобы вы написали еще одну речь. Я ответила, что мне надо это согласовать.

Я приняла решение. Я не собиралась писать речи для первой леди и не намеревалась беспокоиться по этому поводу. Я позвонила Дармэну, которому подчинялся отдел составителей речей. Это важно, сказала я. Он хмыкнул и попросил меня зайти. Я рассказала ему, что произошло.
– Вам не придется писать речи для первой леди. Об этом позаботятся. Какие еще проблемы?
Я совершенно растерялась и была немножко разочарована.
– Больше никаких.
– Вам нравится ваша работа?
– Начинаешь свыкаться с непреложностями своего занятия.
– Я рад. Пожалуйста, заходите.
– Спасибо, мне было приятно с вами поговорить.
– Мне тоже.

Спустя несколько дней, проходя по той части Белого дома, которая известна как «резиденция», и разглядывая портреты первых леди, я повстречала Роузбуша с несколькими помощниками.
– Зайдете на днях? – радостно осведомился он.

– Нет! – радостно ответила я. – Ни за что! Поговорите с Диком Дэрмэном! Благодарю вас! До свидания!

Ах, конечно же, мне следовало вести себя самым дружелюбным образом. Изобразить огорчение и объяснить, что просто не способна заниматься этим делом, но если нужно будет совершить для вас что-то иное... Или может, мне нужно было сказать, что я бы рада, но ведь выборы и всё такое, и я так занята... Вместо этого я не по-вашингтонски: я показала, что радуюсь своей победе. Роузбуш нахмурился. Его помощники нахмурились тоже. Я приобрела себе врагов.


Несколько недель спустя я шла по Восточному крылу Белого дома и увидела, что Нэнси Рейган и ее свита движутся в моем направлении. Я еще не встречалась с ней и не знала, должна ли я поглядеть на нее, встретиться взглядами и сказать ей «хеллоу» или же уважить ее право на уединенность, которой у нее во все эти годы было не так уж и много. Я решила взглянуть на нее. Она посмотрела на меня без всякого выражения, затем обратила внимание на то, что на мне надето. А была на мне, к несчастью, юбка цвета хаки, синяя рабочая рубашка и грубоватые ботинки с толстыми носками белого цвета. Не совсем под Белый дом был наряд, но я мужественно шествовала дальше. Она оглядела меня с ног до головы, и могу поклясться, что губы у нее скривились. Она отвела взгляд и что-то сказала своему помощнику. В следующий раз, когда я увидела ее, то спряталась за колонну.


ДОЧКИНЫ КАПРИЗЫ

Меня пригласили в столовую отобедать в обществе дочери Рейгана Морин. Я на обед припоздала. Морин с двумя помощниками уже сидела за столом. Лицо у нее было как у королевы, в присутствии которой кто-то позволяет себе какую-нибудь выходку. Я не могла придумать темы для доброй беседы. Она же, по всей видимости, и не пыталась что-нибудь придумать.

Зазвонил телефон. Этот звонок меня спас. Стюард подключил переносной аппарат и прошептал мисс Рейган: «Бюро мистера Бейкера». Она взяла трубку, послушала, налилась кровью и брякнула трубку на аппарат. «Черт побери! – сказала, будто выплюнула, она. – Пошли!» И выскочила из дверей, раздраженная. Я задержалась над своим кофе и думала: вот так вот производишь плохое впечатление на влиятельных людей только потому, что у тебя живой темперамент. Поздравляю. Очень у тебя хорошо получается...

Я писала реплики президента для встречи с группой женщин – членов Республиканской партии. Морин Рейган имела к этой группе прямое отношение. Я придумала, как поправить ошибку, допущенную в беседе с ней: я позвонила в Восточное крыло и сказала, что скоро закончу речь и хочу, чтобы она взглянула на нее. Потом оттуда позвонили: мисс Рейган желает видеть текст немедленно, как только он будет готов.

Я написала хорошую речь, чудесную речь, ослепительную речь. В ней связывались вещи, которые никто еще никогда не связывал, она была энергичной, высокоинтеллектуальной, содержательной, но в то же время отмеченной этаким солнечным и щедрым доброжелательством. Я отослала ее и стала ждать восторгов.

На следующее утро Морин сама позвонила мне.
– На второй странице, – сказала она.
– Да? – улыбнулась я.
– Всё зачеркните.
– Как?
– Так. Зачеркните. И всю третью. На четвертой странице второй абзац – тоже вон.
– Господи Боже мой, Морин, я не знаю. Разве вам не кажется, что всё это очень хорошо получилось? Там, где я касаюсь взлета консервативных...
– Вы что – отказываетесь?
– Ну... я не знаю... Я говорю, что...

Клик – трубку повесили. Эх, кажется, программа моей реабилитации в глазах Морин не достигает поставленной цели. Я молча сидела в своем кабинете. Опять я сглупила, но ведь это не моя вина, я вправду старалась, у меня были самые добрые намерения. Но... действительно ли полагается, чтобы дочка президента контролировала то, что он должен сказать? Да ведь это просто дико, это просто...

Зазвонил телефон.
– Пегги? Это Дик Дармэн. Я вижу, вы уже производите на людей впечатление. Последние двадцать минут я потратил на то, чтобы вас спасти. Мисс Морин Рейган только что была тут у нас и втолковывала некоторым весьма высокопоставленным людям, что вас необходимо выгнать.
– О, не может быть...
– Ладно. Слушайте меня. Вот что вы скажете, если Морин Рейган велит вам что-то сделать. Вы скажете: «Да, Морин, можете быть уверены, Морин, немедленно, Морин». Уяснили?
– Да.
– Отлично. Так что же вы скажете, когда Морин Рейган вам позвонит?
– Да, Морин, можете быть уверены, Морин, до чего же это здорово, Морин...


Я надеялась встретиться с президентом и продолжала писать речи. Это были не самые важные речи, но каждая имела свои политические достоинства, и я старалась сделать так, чтобы они не походили друг на друга. Я думала об аудитории. Я думала о том, что слушатели счастливы быть рядом с президентом и каждый из них заслуживает слов, затрагивающих его лично. Я экспериментировала со специально продуманными шутками и остротами, которые помещала в скобках вверху страницы. Я смертельно надоела исследовательскому отделу, потому что постоянно просила их снова и снова выяснять для меня, кто является лидером такой-то и такой-то организации, какое у него прозвище и встречался ли он когда-либо с президентом.

И насчет города, в котором предстояло выступать президенту: что там обсуждают люди, нет ли у них наболевшей местной проблемы, какой-нибудь уборки мусора, есть ли в местной школе хорошая спортивная команда, как называется крупный местный универмаг и не принимают ли там на работу? Словом, мне нужно было всё, что заставляло бы людей думать, что кто-то хорошо потрудился над речью и позаботился о слушателях. Я писала эти речи и отсылала их в Белый дом. Президент произносил их и никогда не жаловался. Я всегда буду помнить - или лучше сказать, – я никогда не забуду тот самый первый раз, когда я получила отклик. Мне вернули речь от президента, и на полях в правом верхнем углу, где он обычно ставил свои инициалы «РР», показывающие, что он всё прочел, под этими инициалами я увидела два слова его тонким почерком: «Очень хорошо».

Я уставилась на эту надпись. Затем я взяла ножницы, вырезала ее и липкой лентой приладила к своей блузке – как второклассница звездочку. Целый день люди, замечая это, глядели на меня. Я отвечала им улыбкой тихой идиотки. Тогда они отводили взгляд. За обедом один из юристов президента, Питер Растховен, поздоровался со мной кивком, увидел надпись, обхватил голову руками и слабо застонал. Эта реакция понравилась мне больше всего.


ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Лицом к лицу с президентом я увиделась лишь на четвертом месяце моего пребывания в Белом доме. Я, само собой, подстраивала эту встречу. Мы ждали в комнате, примыкающей к президентскому кабинету. Помощник отворил дверь в кабинет изнутри (двери в Западном крыле Белого дома растворяются беззвучно, чувствуешь движение воздуха и понимаешь, что дверь открылась) и жестом пригласил нас войти.

Вот он, за своим столом, поворачивается ко мне – крупный, высокого роста, лучащийся приветливостью человек, одетый в безупречный костюм, кожа лица мягкая, розовая, гладкая. Он встретился со мной взглядом и подмигнул. Я была новенькой, да еще и единственной женщиной. Он подошел ко мне и взял меня за руку. Нет ничего более странного, но это правда – в его присутствии невозможно чувствовать себя спокойно.


«Ну что ж, – сказал он. – Я так рад встрече! Пожалуйста, пожалуйста, садитесь. Вот так!» Мы уселись на диване справа от его стола. Я, честное слово, не помню, о чем мы говорили, для этой встречи не было ровно никаких причин. Президент сидел, выпрямившись, в своем кресле, а в ухе у него торчала бежевая пластиковая капсула. Я удивилась, какой у него большой слуховой аппарат, или скорее тому, как сильно обращаешь на это внимание, находясь в его обществе. Когда он вслушивался в то, что происходит вокруг, на лице у него было несколько вопросительное выражение, и я поняла: он действительно не очень хорошо слышит и этот его тон доброго расположения ко всем связан с его глухотой. Он упускает многое из того, что не обращено прямо к нему, и поэтому постоянно сохраняет на лице приязненное выражение.

Наша встреча продолжалась полчаса. Беседа шла совершенно непринужденно. Президент иногда оглядывал нас, как бы говоря: «А чем мы тут заняты, братцы?» Я чувствовала себя неловко оттого, что отнимаю у него время.

К этому моменту я провела в Белом доме менее пяти месяцев. Я видела, как функционирует Белый дом и как работают составители речей. Какую же школу я прошла! Подготовительный период пошел мне впрок. Полученный опыт сильно пригодился в последующие два с половиной года, когда я работала на президента, остававшегося для меня объектом благоговения, окутанным тайной. Сослужил он мне службу и в тишине, после того как я оставила Белый дом и работала на Джорджа Буша во время его предвыборной кампании, и сразу же после того, как он занял президентский пост.

В конце концов я приняла решение оставить работу по составлению речей, после того как один из моих друзей, уже по завершении избирательной кампании, перефразируя Оруэлла, сказал мне:
– Следует делать для своих всё что угодно, но только не писать для них. Если ты останешься на этом месте, то позволишь политике определять, что тебе следует писать, а что нет, что видеть, а на что закрывать глаза. Другой путь – мобилизовать тот талант, который у тебя есть, и стать писательницей. Тебе решать.

Что я и сделала. И после пяти лет в Вашингтоне покинула мир составителей речей.

---

Пэгги Нунэн, 1990 г.
Иллюстрация: «За рубежом», Midjourney