Голливуд, веди себя прилично

«Распутным женщинам не место на экране, а гангстеров пора перестать романтизировать!» – примерно так мог бы звучать слоган культурной революции, свершившейся в Голливуде в середине 30-х годов. В одно прекрасное утро католическая церковь внезапно решила развернуть яростную борьбу за традиционные ценности, выкатив Голливуду внушительный список того, что в фильмах быть должно, а что категорически запрещено. Под раздачу попали не только откровенные сцены, но даже звезды того времени – Грета Гарбо, Мэй Уэст и Джейн Харлоу. О том, как на главной фабрике кино меняется режим, писали британские журналисты, а перевод их статьи появился в «За рубежом» в № 6 (73) от 18 февраля 1935 года.



До 1934-го Голливуд жил в эпохе, которую сегодня ласково называют Pre-Code, а тогда – куда прямолинейнее – разгулом. Формально существовал свод правил, который определял, что в кино показывать можно, а что нет. Он был принят еще в 1930-м и назывался Кодекс Хейса в честь Уилла Хейса – главы своеобразного союза киностудий Motion Picture Producers and Distributors of America. Однако исполнять его никто не собирался: если бы студия вдруг решила играть в морализаторство, то неизменно потеряла бы в деньгах.

Голливуд всегда избегал цензуры (объясняется это не столько свободолюбием создателей кино, сколько чисто кассовыми интересами). Темы любви или детектив, насыщенный кровавыми убийствами, безусловно, популярны и приносят полные сборы.

«За рубежом» № 6 (73) от 18 февраля 1935 года

Поэтому на экраны щедро лились страсти, коррупция, преступления, двусмысленные костюмы и еще более двусмысленные диалоги. Женские персонажи – уверенные, сексуальные, самостоятельные – не спешили каяться, и (о, боже) финал их истории даже не всегда бывал трагичным.

Гангстеры выглядели как новые народные герои, роковые женщины – как богини, которые не просто властвуют над мужчинами, но и делают это с удовольствием. Социальные драмы смело показывали грязь больших городов, а комедии соревновались в количестве непристойных шутеечек.

В центре этого фейерверка свободы стояли Грета Гарбо, Мэй Уэст и Джин Харлоу – настоящие иконы эпохи. Их образы были настолько яркими и вызывающими, что к 1934-му уже начали нервничать даже те, кто в молодости спокойно пережил джаз, сухой закон и биржевой крах.

В конце концов шумный голливудский разгул разбудил спящую собаку. Католическая церковь воскликнула «Доколе?!» и объявила крестовый поход против голливудской аморальности. Был создан так называемый Легион благопристойности (Legion of Decency), который сразу же мобилизовал своих многочисленных адептов и кинул их на борьбу за мораль.

Во-первых, священники с амвонов объясняли пастве, что Голливуд занялся соблазнением нации, а прихожане – люди дисциплинированные – просто переставали покупать билеты.

Во-вторых, была разработана собственная система оценки кино:

A – можно, запиваем святой водой;
B – с осторожностью, но не смертельно;
C – грешно смотреть, спасайте детей и себя.

Если фильм получал С, приход буквально объявлял карантин: не ходите, не смейте, не поддерживайте разложение. В итоге кинотеатры теряли от бойкота примерно половину прибыли.

Возможно, Голливуд мог бы продолжать гнуть свою аморальную линию, но церковь давила и на политиков. А в этом случае от требований Легиона до государственной цензуры оставался один шаг. Поэтому студии предпочли достать из пыльных закромов свой же Кодекс Хейса и работать по нему. Вот что в итоге представляла из себя высокоморальная методичка:

1. Героиня должна быть одета и нравственна, в противном случае она к концу фильма должна понести кару за свои грехи (т. е. в случае ее безнравственности необходимый счастливый конец категорически исключается).
2. Герой должен быть честен и не обязательно красив.
3. Издеваться над священными устоями семьи и брака запрещается.
4. Прелюбодеянию не должно отводиться столько внимания.
5. Игра на половых инстинктах в какой бы то ни было форме запрещается.
6. Грета Гарбо, Мэй Уэст и Джейн Харлоу должны переквалифицироваться из экранных демонических женщин в кротких и верных домашних хозяек.

«За рубежом» № 6 (73) от 18 февраля 1935 года

А чтобы киностудии не расслаблялись, был создан PCA (Production Code Administration) – специальный надзорный орган, который следил за тем, чтобы каждый голливудский фильм строго соответствовал Кодексу Хейса. Возглавил его Джозеф И. Брин – католик, убежденный сторонник строгой морали. Имел он просто безграничную власть: одно его слово могло убить или спасти фильм.

PCA неусыпно бдило на всех этапах производство фильма, начиная со сценария, в котором она вычеркивала намеки, меняла мотивации героев и требовала переписать конфликты, и заканчивая финальным монтажом. Цензура иной раз доходила до маразма. Фильм могли нещадно покромсать, потому что «здесь герой улыбается слишком обольстительно – убрать» или «здесь героиня выходит из комнаты слишком медленно – ускорить, иначе зритель подумает не то».

Повальная стерилизация фильмов привела к тому, что уже студентов кинематографических вузов учили говорить языком метафор и образов – так, чтобы зритель понял все, а PCA не поняла ничего. Режиссеры снимали не кино, а сложный ритуальный танец, где любое движение могло обидеть нравственность. Так поцелуи стали короче, иногда настолько, что актеры едва успевали вдохнуть. Объятия стали разговорами в вертикальном положении. А постельные сцены заменили… ну, скажем так, очень выразительными занавесками, уносящимся в тоннель поездом и лампочкой, гаснущей ровно на нужном кадре.

Когда кран творческой свободы закрутили совсем туго, выяснилось, что отсутствие ее – это совершенно не проблема для талантливых людей. Голливуд внезапно превратился в фабрику не только грез, но и хитроумных стратегий выживания.

Хичкок, например, строил саспенс на взглядах, паузах и ножах, которые не обязательно в ком-то оказываются. Билли Уайлдер превращал обычную фразу в кодовое послание для взрослой части аудитории. Огромные чувства прятали в мелочах – в том, как герой закрывает дверь, как героиня снимает перчатку или как чей-то силуэт повисает в дверном проеме чуть дольше нормы. Цензоры все это одобряли, ведь ничего же неприличного нет! А зритель получал фильм, который существует в двухуровневой реальности – поверхностной и настоящей.

Это умение говорить намеками, полутонами, создавать лабиринты моральных терзаний и многослойные кинопироги из тайных смыслов в итоге привело к той самой «Золотой эпохе Голливуда», когда на экраны выходили настоящие шедевры со своей уникальной атмосферой.

Несмотря на то что режиссеры пытались иносказательно донести свою мысль, зритель со временем устал жевать пресное киношное брокколи. Финалы большинства фильмов были до безобразия предсказуемые: зло будет наказано, картонный злодей погибнет, а благонравная героиня обретет свое тихое семейное счастье с лавкой и свечкой. К тому же все то самое «грязное и аморальное» из реальной жизни никуда не делось, и обыденность совсем не совпадала с выхолощенными экранными историями.

К середине 50-х в кинотеатры завезли годное европейское кино, не ограниченное рамками строгой морали. Неореалисты из Италии показывали бедность, грязные улицы, неидеальных людей и эмоции без цензурной полировки. Французская «новая волна» беспощадно вскрывала будничные страсти. Шведы и вовсе позволили себе философию, которую PCA наверняка зарубила бы на стадии синопсиса: разговоры о смерти, вине, сексе, вере, одиночестве – обо всем, от чего голливудские фильмы обязаны были уводить зрителя подальше.

Для американского зрителя это стало глотком свежего воздуха. Да, европейское кино проигрывало в сборах, но творения Антониони, Бергмана, Феллини и Трюффо волновали умы и сердца американцев, и это влияние не прошло даром. Уже в 1966-67 годах студии США начали выпускать фильмы, не вписывающиеся в кодекс, влияние РСА сильно ослабло, а в 1968 году Production Code Administration и вовсе прекратило свое существование. Это произошло одновременно с официальной отменой Production Code (Кодекса Хейса). Вместо системы цензуры была введена новая рейтинговая система MPAA, которая действует до сих пор.

Сегодня Голливуд вновь оказался в тисках, но уже не цензуры, а зрительских предпочтений. Формула «супергерои + много денег и компьютерной графики + куча звезд» работать перестала. Люди предпочитают смотреть сериальчики на уютном диване под какао, а не взирать в неудобном кресле на вездесущую Дженифер Лоуренс. Эпоха «ТикТока» приучила к коротким роликам, трехчасовым киномонструозинам все тяжелее удерживать зрительское внимание. К тому же в последнее время наблюдается кризис идей: успешные франшизы выдаивают до последней капли, но в конечном итоге от них устают даже преданные фанаты.

Так что фабрике грез снова предстоит пережить модернизацию. И не закроется ли она вообще – большой вопрос.

---

Мария Седнева

Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai