«Эфиопы всегда внутренне ближе к России, к русским»

Мир искусства знает немало культурных парадоксов, но история художника Ацбеха-Негга Тесфае – случай особый. Уроженец знойной Эфиопии, выросший в шумной столице Аддис-Абебе, в 90-е он восстанавливал фрески главного храма России, более 30 лет писал петербургские туманы, а сегодня учит студентов академической живописи. Его путь – диалог континентов, где православные традиции Эфиопии, не знавшей колонизации, сплетаются с наследием Репина и суровым магнетизмом Северной Пальмиры. И если кумир художника Александр Пушкин когда-то связал две страны кровными узами, то Тесфае превратил эту связь в живописное откровение.

В интервью изданию «За рубежом» Тесфае рассказал о том, почему Эфиопия и Россия – духовные сёстры, как Харар стал его «неоконченной симфонией» и зачем сегодня нужно напоминать миру, что Африка – не экзотика, а колыбель цивилизаций.

---

– Тесфае, Вы часто говорите о России как о второй родине. В чём Вы видите главное сходство между Эфиопией и Россией, которое помогло вам здесь укорениться?

– Знаете, я на самом деле об этом не задумывался. Просто жил в творческой среде: жена – художник, её отец был моим учителем, вокруг коллеги... Врастал постепенно. Но если ответить глобально, то корни нашего сходства – в духе народов. Эфиопия гордится тем, что избежала колонизации, Россия прошла через множество испытаний, сохранив суверенитет. Обе страны пережили революции, войны с захватчиками (мы – с фашистской Италией, Россия – с нацистской Германией). Как говорил Наполеон, можно победить любое оружие, кроме оружия духа. Но главное – в ценностях: простое отношение к жизни, семейные узы, глубокая вера. Эфиопия – одна из древнейших христианских стран, Россия – православная держава. Наше православие – духовный мост. Хотя в Эфиопии Христа почитают как Бога, в русской традиции – как Богочеловека, это не разделяет, а обогащает диалог.

К тому же у нас общая история сопротивления и взаимопомощи. Во время войны с итальянцами Россия оказала нам поддержку, направив казаков-добровольцев. И они, руководствуясь православной верой, старались установить дружеские отношения с Эфиопией, обучая эфиопские войска и укрепляя сотрудничество. В начале XX века наши связи были очень крепкими и тёплыми. И Николай Гумилёв, который по воле случая попал в Эфиопию и начал изучать страну, – яркий тому пример.



– Вы упомянули Николая Гумилёва – поэта, который в начале XX века буквально открыл Эфиопию для России. Как эфиопы сегодня воспринимают его наследие?

– Гумилёв – знаковая фигура. Знаете, он поехал в Африку, чтобы доказать Анне Ахматовой, что он настоящий мужчина. (Смеётся.) Случайно попал в Харар и был потрясён. Там он познакомился с Расом Тэфэри, будущим императором Хайле Селассие, который тогда был губернатором города. Они подружились, Гумилёв влюбился в нашу культуру, историю, веру. Он стал родоначальником системного изучения Эфиопии в России и привёз ценнейшие предметы – редкие манускрипты, одеяния, украшения для Кунсткамеры. Эфиопская коллекция музея насчитывала около 40 тысяч экспонатов (собранных разными путями и в разное время). И ведь он даже изучал местные диалекты – представляете, какой был человек. Для эфиопов он остаётся символом первой тесной встречи наших культур.

– Вы сказали, что Гумилёв для эфиопов – это как символ встречи культур. А Пушкин? Чувствуете ли Вы особую связь с поэтом, как художник африканского происхождения, творящий в России?

– Пушкин – гордость всей Африки. И то, что в нём течёт эфиопская кровь (пусть и 1/8 часть), особо греет душу. Хотя, конечно, другие страны – Марокко, Чад, Тунис – тоже пытаются его «присвоить» на культурных форумах. Но, живя в России столько лет, я понял главное: человека делает среда. Его гений – русский. Мои дочери родились здесь, я преподаю в Петербурге, живу у Смоленского кладбища, где похоронена Арина Родионовна. Когда гуляю там, чувствую эту связь времён. Пушкинский «код» – в русской культуре. Попробуйте перевести его на амхарский. Получится абракадабра. Переводчик должен соответствовать Александру Сергеевичу. А где взять такого классика? Кучерявых много, а поэтов нет. Его гениальность можно понять только по-русски. Моя связь с ним – в этом осознании: я часть той же традиции. Как Фёдор Достоевский или Чехов – они тоже мои. Когда я был в доме Чехова в Гурзуфе, я чувствовал: это мой мир. Читая их, я становлюсь частью России.



– Вы родились в Аддис-Абебе. Какое самое яркое воспоминание детства или юности о столице всплывает первым?

– (Смеётся.) Вы всё знаете. Самое яркое – прогулки с друзьями. Когда мне было лет 13–14, мы сбегали с уроков в кино – смотрели индийские фильмы, кунг-фу, вестерны. Однажды попали в Советский культурный центр, и это перевернуло мой мир. Шёл фильм «Тридцать три» с Евгением Леоновым. Никаких «стрелялок», только глубокая человеческая история. После этого я стал фанатом советского кино: «Летят журавли», «Судьба человека»… Знаете, даже мат русский в Эфиопии переняли. Мои преподаватели, учившиеся в СССР, ругались по-русски – я понял это только здесь. Они были другими – яркими, «пророссийскими» по духу, в отличие от тех, кто учился на Западе.

– Ваша большая мечта – написать Харар (город на востоке Эфиопии). Почему именно он? Что Вы хотите показать миру через этот город?

– Харар – место силы. Ещё в 2014 году я побывал там и был в восторге. Это уникальный мир: разноцветные дома, женщины в ярких одеждах, верблюды на узких улочках. Харар – один из первых мусульманских центров, где нашли убежище сподвижники Пророка, изгнанные из Мекки. Их потомки до сих пор живут за каменными стенами города-крепости. Но сейчас они стали закрытыми – не дают фотографироваться, раньше такого не было. Жаль... Вообще возникновение эфиопской цивилизации началось с севера страны: регион Тиграй с его скальными церквями, озеро Тана с монастырями, где спасли реликвии от захватчиков, – вот места, где рождалась наша история.



– В 1999 году Вы участвовали в восстановлении росписей Храма Христа Спасителя в Москве. Как попали в проект? И какие задачи оказались самыми сложными?

– Знаете, это такое символическое место... сердце России. Попал я туда совершенно случайно – судьба, как говорят. И я до сих пор воспринимаю это с трепетом. В Петербурге много достойных художников, любой бы справился с этой задачей. Но когда входишь в это пространство, всё меняется. Ты остаёшься один на один с огромной серой стеной высоко на лесах – восьмой этаж, представьте. Тебе указывают место, благословляют и ты должен изобразить нечто. Это требует огромного мужества. Нужно создать образы в натуральную величину – не просто лица, а характеры, настроения, выражения. Люди приходят в храм молиться, а не любоваться живописью. Твоя задача – изобразить в пластической форме слова Евангелие, не отвлекая от молитвы. Это очень узкие рамки для творчества, и ты должен им строго подчиняться. И это понимание создаёт колоссальную ответственность.

Я перечитал тонны «Житий святых», искал типажи. Увлёкся историями столпников, их подвижничеством. Сделал 12 эскизов. И тут началось испытание: каждую неделю (по понедельникам, кажется) приходила комиссия из маститых художников, смотрела и голосовала. Могли и отвергнуть. К счастью, все мои эскизы приняли.



Потом встала новая задача – найти натуру. Тут важно помнить историю: храм был изначально построен на народные средства в честь победы над Наполеоном в 1812 году. Тогда поняли, что столько иконописцев не найти и доверили роспись Академии художеств. Писали знаменитые художники: Семирадский, Суриков... Их работы были уничтожены, и нам предстояло воссоздать. Но им было легче в одном: в XIX веке священники были перед глазами – живые, бородатые, настоящие. А в 90-е? Священники были скромные, в костюмах, интеллигентные. «Настоящих» образов не хватало. Художник же всегда невольно изображает себя и окружение. Представляете: 27 фигур на моём участке, а если они все выйдут одинаковыми? Пришлось искать типажи по всему городу – приключений было много, но с божьей помощью справился.



– Вы много выставлялись за рубежом, особенно в Швейцарии. Как западный зритель воспринимал ваши работы, соединяющие Эфиопию и Россию?

– Это началось с чуда. В 90-е я, голодный студент, по совету моего набожного и очень нежного друга из Духовной академии, написал в World Council of Churches (Женева) о проблеме, которая меня глубоко беспокоила: в древней эфиопской православной церкви (мы называем её Коптской) службы шли на древнем языке гыыз – мёртвом языке, священном, но непонятном молодёжи. Они верят, что через гыыз можно общаться с Богом, и песнопения на нём прекрасны, но молодёжь не понимала смысла. Между тем протестанты, особенно американские пятидесятники, с их современной музыкой (почти как рэп) активно привлекали молодёжь, а в наших храмах оставались в основном бабушки. Этот дисбаланс угрожал двухтысячелетней традиции.

Я написал о своей тревоге за будущее родной веры. И о чудо!Через какое-то время мне прислали приглашение, деньги и билет. Я глазам не поверил. Голодный студент Академии в 90-е, с крошечной стипендией. Я тут же поехал. Взял с собой, как помню, 12 работ, что успел сделать: философские на религиозные темы и несколько реалистических пейзажей. В Женеве мне помогли буквально за день организовать выставку. И знаете что? Купили всё, причём сразу, в день открытия. Я не запрашивал миллионы, взял скромно – для меня это были огромные деньги. Я был на седьмом небе. Тогда же я познакомился с галеристами и пять лет плотно сотрудничал с одной галереей, специализировавшейся на африканском искусстве.

Сейчас эпоха иная, но романтика осталась: я участвую в пленэрах (в Ростове, Севастополе), выставках в Музее Блока, Союзе художников, а зимой прошлого года выставлялся в Москве, в Совете Федерации.



– Вы преподаёте почти 30 лет. Какой главный урок, помимо техники, стараетесь передать студентам? И чему учитесь у них?

– Это очень интересный вопрос, особенно последний. Мои студенты – будущие дизайнеры, не живописцы. Но навык рисунка – их инструмент. Каждое занятие начинаю с мини-мастер-класса, тут одними разговорами не обойдёшься, показываю им, как тяжела жизнь в искусстве. А они заряжают энергией. Молодёжь не даёт закостенеть. Когда объясняешь, сам заново открываешь азы. Это радость творчества – то, что я хочу передать. Хотя требования к ним мягче, чем в Суриковском институте: их итог не картина, а дизайн-проект. Но в классе царит та же магия натуры и красок.

– Ваша старшая дочь София – успешная джазовая певица. Влияет ли её музыка на вашу живопись?

– (Улыбается.) Я меломан. Вот видите, в мастерской у меня везде колонки, я слушаю музыку постоянно. Ещё в Академии художеств я устраивал дискотеки – носил дреды и (указывает на фото) коллекционировал винил. У меня были легендарные советские колонки S-90 и около 300 пластинок. Весь курс танцевал под мою подборку. София с детства впитывала эту атмосферу: джаз в машине, классика дома. Она окончила музыкальную школу по скрипке, но джаз стал её страстью. И это закономерно – у нас творческая семья. София побеждала на всех конкурсах в Петербурге, «Ну-ка, все вместе!», «Синяя птица», взяла Гран-при на международном конкурсе в Италии среди маститых музыкантов. Призом было обучение в Бостоне (США) в Berklee College of Music, но пандемия перечеркнула планы. Сейчас заканчивает Гнесинку в Москве – там оценили её талант. Музыка и живопись в нашем доме – единое пространство.



– Ваша семья – прекрасный пример российско-эфиопского союза (жена – дочь художника Ярослава Шкандрия). Какие эфиопские традиции живут в вашем доме?

– Главная традиция – уважение к корням. У меня большая семья: я седьмой ребёнок. И представляете, единственный, кто родился не дома, а в роддоме. И роддом этот оказался российским. Когда Эфиопия воевала с итальянцами, Россия помогала нам не только винтовками Мосина, но и организацией медицинской помощи. Сначала это был полевой лазарет Красного Креста для раненых бойцов. Со временем он вырос в огромный медицинский центр имени Деджазмача Балчи, где я и появился на свет.

Сейчас, к сожалению, связь с родственниками поддерживаем только онлайн, поездки сложны. Семья предпочитает Турцию или Египет, где «всё включено», а Эфиопия потеряла выход к морю после отделения Эритреи. Мечтаю свозить их на родину, показать Харар и озёрный край. Правда, в июне там сезон дождей – грязь, слякоть. Вот Новый год – идеальное время.



– Прожив большую часть жизни в России, чувствуете ли Вы себя «живым мостом» между культурами?

– Мост нужен, пока им пользуются. Вчера я был на защите диплома эфиопского студента в Академии Художеств – его работу встретили овациями. Мой опыт востребован: я помогаю землякам понять Россию, а россиянам – увидеть настоящую Эфиопию.

Конечно, страны разные, но связи между нами не на поверхности, а внутри, душевные. Эфиопы всегда внутренне ближе к России, к русским. Например, когда Запад ввёл санкции против России, многие африканские страны, включая Эфиопию, не поддержали их на голосовании в ООН. Потому что элита, учившаяся в СССР, знает настоящую Россию – она не верит нарисованному западному образу.

Но почему за 30 лет в Петербург приехал лишь один студент из Эфиопии? Раньше в СССР приезжали тысячи. Нужны стипендии, обмены, совместные выставки. Только недавно мы обсуждали это с ректором Репинки Семёном Ильичом Михайловским.

Надо использовать «эфиопский код» – менталитет людей, учившихся здесь. Они носители языка, культуры, пророссийского взгляда. Они – «мягкая сила». Это богатство для России. Вы не представляете, сколько эфиопских студентов мечтают приехать сюда. Репинская академия для них – это как Мекка для художников, серьёзно. Об этом говорят постоянно, это заветная цель. Но сегодня у них просто нет такой возможности.



– Вы упомянули «эфиопский код» и «мягкую силу». Как Вы думаете, именно культура – тот самый универсальный ключ, который может навести мосты и принести гармонию в сегодняшний сложный мир?

– Безусловно! Яркий пример – история эфиопца Текле Хаварията Текле Марияма. Его совсем юным привезли в Россию в начале XX века. Он вырос здесь, окончил русское военное училище, стал своим – по духу русским человеком, хоть и помнил родной язык. Вернувшись в Эфиопию, он занял высокий пост при императоре Хайле Селассие, стал одним из авторов нашей Конституции, а позже представлял страну в Лиге Наций. Почему? Потому что его «русский код» (мышление, восприятие мира, основанные на православных и российских ценностях) делал его уникальным посредником. С таким человеком, понимающим обе культуры изнутри, всегда легче найти общий язык, чем с тем, кто смотрит через призму иных ценностей. Таких, как он, в Эфиопии тысячи – врачей, инженеров, художников, учившихся в СССР/России. Это и есть живая «мягкая сила», нераскрытый кладезь возможностей. Эфиопия, Африка – это богатейшая фактура, из которой вместе мы можем лепить будущее взаимопонимания.

---

Юлия Рождественская
Фото работ предоставлены Ацбеха-Негга Тесфае
Иллюстрация: фото Ацбеха-Негга Тесфае, «За рубежом», Midjourney