Революция и что с ней делать

В эту минуту раздался страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости.
Пушкин

Итак, не прошло и двух недель с начала Мексиканской войны за независимость, как в самом конце сентября 1810 г. разбухшая до неимоверности повстанческая армия Мигеля Идальго подошла к прекрасному городу Гуанахуато, в котором всего лишь через 76 лет родится ребёнок с относительно простым крестильным именем Диего Мария де ла Консепсьон Хуан Непомусено Естанислао де Ривера-и-Барриентос Акоста-и-Родригес, ставший, если не самым великим (тут возможны разные точки зрения), то уж совершенно определённо самым знаменитым мексиканским художником ХХ века. Эта деталь важна нам вовсе не потому, что в жизни нашего художника значительную роль сыграют русские дамы (в зрелом возрасте и в городе Париже он сначала закрутит роман с Ангелиной Петровной Беловой, а затем с Марией Брониславовной Воробьёвой-Стебельской). И пусть тут есть о чём порассказать и даже посудачить, но мы на скользкую тропу светской хроники, замешенной на ложном патриотизме, становиться не будем. Поскольку гораздо более значимым представляется тот факт, что именно этот уроженец Гуанахуато будет неоднократно изображать падре Идальго в числе прочих исторических и не вполне исторических персонажей на стенах различных серьёзных зданий, включая, естественно, Национальный дворец (Palacio Nacional), местожительство президента Мексиканской республики.

Каковыми росписями и снищет себе всемирную славу, может быть даже большую, чем у отца нации. Но почему-то кажется, что великая мексиканская живопись XX века, наиболее известным представителем которой явится оный Диего Ривера, никогда бы не смогла возникнуть, если бы за сто лет до неё не возникла эта самая мексиканская нация. Даже может так быть, что между этими событиями есть совершенно прямая зависимость, как вы считаете?



Хотя надо честно признать, что с первой военной победой повстанцев (а разница между мятежом и восстанием как раз состоит в успехе или неудаче первого вооружённого столкновения с властями) получилось всё очень непросто и не сказать, чтобы полностью благостно. К тому моменту вожди инсургентов кое-как договорились между собой, после чего Идальго был провозглашён главнокомандующим, причём всей Америки (capitán general de América – это звание часто и не вполне точно передают как «генерал-капитан»), а его первый помощник и профессиональный военный Игнасио Альенде, к тому же успешно переманивший на сторону восставших части, стоявшие в Сан-Мигеле, где он служил, и ближней Селайе, стал его заместителем (teniente general, что по аналогии и тоже неточно, хотя и в соответствии с современным значением слова, можно перевести как «генерал-лейтенант»). Но напряжение между ними, судя по всему, было уже тогда, ибо, с одной стороны, восстание возглавил народный любимец и знатный оратор, а с другой – очень быстро выяснилось, что у него нет ни понимания азбучных истин военного дела, ни внятного плана дальнейших действий. Более того, когда Альенде, пытался остановить грабёж своего родного Сан-Мигеля, ибо понимал, что армия, состоящая из мародёров, ненадёжна и не вызывает тёплых чувств у креольского населения (белых, но уроженцев колонии, а не Европы), Идальго не только его не поддержал, а наоборот, бросал толпе с балкона чужие деньги, приговаривая: «Берите, дети мои, ибо всё это ваше!» (Cojan, hijos, que todo es suyo). В Селайю же удалось войти без боя, в том числе и потому, что Идальго пригрозил убить семьдесят восемь заложников-испанцев, взятых им в Сан-Мигеле и окрестных асьендах. Вообще, институт заложничества в этой войне очень быстро прижился с обеих сторон.


Оборону города возглавил губернатор Хуан Антонио де Рианьо-и-Барсена, кстати, хороший знакомый падре Идальго. Да и как могло быть иначе: оба были образованы, жили по соседству, хорошо известны всей провинции и вращались в тех же кругах. Рианьо стал интендантом Гуанахуато ещё в 1792 г. и за это время немало сделал для города – в частности, построил внушительное здание зернохранилища, оно же Alhóndiga de Granaditas, ныне давно уже отданное под областной музей. Тогда же в нём на случай голода или неожиданных колебаний цен были сосредоточены продовольственные запасы на целый год. До этого его возводили аж 13 лет, и вот меньше чем через год после окончания работ (7 ноября 1809 г.) новостройку пришлось использовать как всамделишный средневековый замок. Крепость действительно получилась на загляденье: почти правильный четырёхугольник 68 на 75 метров, в 23 метра высотой и узкими окнами по периметру – стреляй не хочу.

Под командованием Рианьо находилось не более 500-600 человек, из них конницы было меньше сотни и, если верить его отчаянному и последнему письму командующему королевскими войсками, которое он отослал 26 сентября, с очень слабым вооружением (хрупкие палаши и много раз чиненные ружья). Вызывала вопросы и надёжность колониальных солдат, ведь заметная часть гарнизонов тех городов, через которые прошли восставшие (Сан-Мигель, Селайя, Саламанка, Ирапуато и Силао), к ним присоединилась.

Однако ещё хуже дело обстояло с лояльностью простого населения Гуанахуато, а город был по тем временам приличных размеров, в 65-70 тыс., то есть в нём обитало более одного процента жителей всей Мексики (6 млн). Природных же испанцев (они же ненавистные гачупины) из этого числа было всего несколько сотен и, как назло, им принадлежали почти все местные лавки, просторные и прибыльные асьенды, литейные мастерские, шахты и прочая симпатичная недвижимость. Деньжата у них по домам тоже лежали не маленькие.

Сначала Рианьо думал о том, чтобы выйти повстанцам навстречу или по крайней мере оборонять город, но с течением дней слухи стали всё тревожнее, а настроение местного населения совсем подозрительным. Поэтому в ночь с 24 на 25 сентября он перевёл весь гарнизон в зернохранилище и не забыл при этом ни казну, ни архивы. Входа в губернский амбар было ровно два, и тот, что поменьше, довольно быстро замуровали, а у главных ворот поставили знатный караул. Тут лучшие люди Гуанахуато поняли, что дело плохо, и тоже потянулись в зерновую крепость и, конечно же, не с пустыми руками. Уже знакомый нам историк Лукас Аламан, бывший свидетелем этих событий, считал, что в здании находилось денег и драгоценных металлов по меньшей мере на три миллиона песо, то есть где-то 75-90 миллионов долларов по нынешним ценам. Так что повстанцы шли в Гуанахуато совсем не зря.

Самое интересное, что Рианьо очень неплохо подготовился, поставил заслоны, перекопал основные дороги (помог его сын – военный инженер, на свою беду приехавший в отпуск из столицы), но все эти приготовления очень быстро пошли прахом. Таковы превратности войны. Также нужно признать, что Идальго крови своего хорошего знакомого вовсе не жаждал (возможно, подействовали увещевания Альенде) и ранним утром 28 сентября написал ему вежливое письмо, в котором предложил сдаться по-хорошему и обещал пленным, которые не захотят перейти на сторону восставших, вполне корректное обращение. «В ином же случае, – закончил будущий отец Мексики, – я применю все возможные силы и способы, чтобы вас уничтожить безо всякой надежды на пощаду» (aplicaré todas las fuerzas y ardides para destruirlos, sin que les quede esperanza de cuartel). И, будучи человеком хорошо воспитанным, тут же приписал: «Да сохранит Господь Вашу Светлость на долгие годы, как того желает Ваш преданный слуга» (Dios guarde a Vuestra Señoría muchos años, como desea su atento servidor).



Несколько слов о соотношении сил. Наиболее надёжные, на наш взгляд, источники говорят, что повстанцев было уже двадцать тысяч, а в импровизированной крепости находилось примерно 600 солдат (возможно и меньше, потому что такова была общая численность гарнизона, а его некоторая часть оказалась в ходе битвы отрезана от зернохранилища и погибла за его пределами). Однако с учётом укрывшихся там мужчин-испанцев, большинство которых явно были способны к ношению оружия, общая цифра в 600 защитников представляется вполне реальной (винтовок, правда на всех не хватило, поэтому многие отбивались с помощью импровизированных гранат). Гораздо большие цифры в 50 тыс. повстанцев и 3 тыс. королевских войск восходят к документам декларативного толка: первую из них, возможно с целью запугивания, использовал Идальго в своём письме Рианьо, а вторую уже спустя несколько месяцев привёл городской совет Гуанахуато в оправдательном послании на имя вице-короля, дабы показать, насколько велики были понесённые ими бедствия. Там же оставшиеся в живых лучшие люди города возложили всю вину за его падение на бывшего губернатора: дескать, народ стал переходить на сторону восставших, когда понял, что собравшиеся в зернохранилище испанцы собираются защищать только себя и своё имущество, а всех остальных бросают на произвол судьбы. Заметим, что во всём этом была немалая доля истины; к тому же почувствовавший народное настроение губернатор тогда же (26 сентября, за два дня до штурма) объявил об отмене денежных поборов. Однако сделано это было гораздо позже, чем следовало, ибо соответствующий указ вице-короля был получен ровно три месяца назад и всё это время преспокойно лежал под сукном. Так что, вполне возможно, местное индейское и цветное население (т. н. Indios и Castes) действительно не так уж горело желанием встать на защиту законных властей.

Тем не менее шансы у королевских войск, конечно, оставались: повстанцы, как уже говорилось, были плохо организованы, слабо вооружены, да и артиллерии за ними никакой не числилось. Но тут в дело вступила случайность: сеньор Рианьо, губернатор, интендант и командор ордена Калатравы, вышел из зернохранилища, чтобы навести порядок в передовых позициях, и, возвращаясь обратно в здание, был прямо на ступеньках смертельно ранен. Пуля вошла ему в голову над левым глазом, из каковой меткости можно заключить, что стрелял кто-то из солдат, недавно перешедших на сторону повстанцев. Тут ряды оборонявшихся немедля утратили стройность: все, кто не успел зайти в крепость, погибли, окружённые превосходящими силами противника, а оставшихся до поры до времени спасали крепкие стены и бестолковость инсургентов (представьте 20 тыс. человек, окруживших строение с общим периметром в 300 м, к тому же на приступ погнали и четыре сотни заключённых, выпущенных из местной тюрьмы, что никак не могло способствовать укреплению дисциплины). Единого командования тоже не было: Идальго направился в опустевший штаб гарнизона и ожидал благоприятных вестей, а его помощники Альенде, Альдама (ещё один офицер из инициативной группы заговорщиков Сан-Мигеля) и пришедшийся ко двору инженер Хименес пытались с разных направлений организовать штурм, который несколько часов шёл ни шатко ни валко.

Сомкнутые ряды повстанцев со всех сторон лезли на зернохранилище, и промахнуться по ним было трудно, с крыш летели гранаты, раненых затаптывали, поэтому общая цифра инсургентских потерь в 3 тыс. человек (15 % армии) не кажется преувеличенной. Однако урон несли и осаждённые, ряды же их противников отнюдь не редели, не падал и их боевой дух, замешенный, по мнению всех комментаторов, на исконно мексиканском изводе того, что в советское время было принято называть религиозным фанатизмом. Судя по всему, некоторые солдаты из небелого населения стали думать о спасении (кое-кому потом удалось это сделать, вовремя содрав с себя мундиры и переодевшись в гражданское), а кто-то из советников покойного коменданта даже предложил капитуляцию, отвергнутую оставшимися в живых офицерами, которые полагали, что в военное время штатские крысы должны молчать в тряпочку. Тут разброд ещё более усилился, ибо кто-то из капитулянтов полез на крышу злополучного амбара, размахивая белым платком, но не успела разъярённая толпа осаждавших этому обрадоваться и, быть может, даже опустить оружие, как на них полетели новые гранаты, а предателя подстрелил кто-то из своих. Толпа же решила, что всё это была искусно подстроенная ловушка, от чего её ярость ещё усилилась (хотя куда уж больше). В очень скором времени солдатам под градом пущенных из пращей камней пришлось покинуть крышу, присоединившиеся к восставшим местные рудокопы (они и потом составляли одну из самых их боеспособных частей) начали подкапываться под фундамент, а обезумевшие от страха гачупины-собственники стали кидать из окон честно заработанные деньги, думая тем умилостивить своих классовых врагов. Но тщетно.



Так вот, Пипила, награждённый обидным прозвищем не то за внешний вид, не то за походку, связанную с врождённым дефектом, спустя сто с лишним лет оказался главным действующим лицом: он прикрылся, он подкрался, он и зажёг. Всплеск народного самосознания конца 1930-х гг., когда президентом стал Ласаро Карденас, проведший ряд популярных реформ в аграрном и нефтяном секторах (кстати, это именно он пригласил погостить в республике Л. Д. Троцкого), привёл к тому, что над городом Гуанахуато воздвигли жуткий памятник героическому Пипиле размером в целых 25 метров, из которых фигура самого борца за свободу с непременным факелом составляет только 16. Памятник открыли 5 февраля 1940 г. (Троцкий был ещё жив) и вроде бы даже в присутствии потомков неизвестного историкам героя, надпись же на нём гласит: «Есть и другие зернохранилища, которые можно зажечь». (Aún hay otras Alhóndigas por incendiar). Поневоле задумаешься.

Впрочем, у всего этого безобразия существует и несомненный плюс, который состоит в том, что на смотровой площадке, куда можно добраться не только пешком, но и на фуникулёре, есть возможность повернуться к памятнику спиной и сколь угодно душе любоваться на прекрасный Гуанахуато, который со времён революционных войн вполне восстановился и даже процвёл. Вид оттуда, что скрывать, открывается весьма романтический, и, говорят, влюблённые мексиканцы не упускают возможности посетить нашего Пипилу.

Впрочем, как уже говорилось, некоторые дотошные авторы легенду оспаривают, говорят, что Пипилы там вовсе не было или что он был отнюдь не один. В любом случае с памятником не поспоришь, как и с тем фактом, что ворота в зернохранилище действительно загорелись и постепенно обратились в головешки, после чего всех солдат и мирных жителей, укрывшихся в цитадели, повстанцы перебили (а спустя пару месяцев, при отступлении, опять-таки порезали почти всех собранных там заложников). Но, как обычно, из каждого правила есть исключения. Тот же самый Аламан приводит примеры того, как нескольким везунчикам удалось ускользнуть от верной смерти. Спасся и он сам, отчасти оттого, что особых богатств его семья не скопила, а потому и прятаться в зернохранилище было незачем. Добавим, что незадолго до этого скончался его отец, и на попечении юного Аламана, которому до восемнадцати недоставало целых трёх недель, осталась овдовевшая мать, тоже знакомая с Идальго (узок круг наших героев!) и, возможно, поэтому надеявшаяся на его заступничество.

Жили Аламаны над принадлежавшем одному из испанцев богатым магазином, который был разграблен сразу же после вступления повстанцев в город. Но уже после падения зернохранилища и убийства большей части гачупинских буржуев (владелец лавки тоже погиб на одной из безнадёжно оборонявшихся асьенд), кто-то из его слуг разнёс слух о наличии в доме полновесного склада, битком набитого деньгами и разными товарами. Не очень понятно, зачем ему было всё это объявлять, но суть дела в том, что, увидев, как их жилище становится проходным двором и лакомой приманкой для предприимчивых экспроприаторов, сеньора Аламан приняла единственно верное решение и вместе с сыном направилась прямо в штаб инсургентов. Падре Идальго принял их весьма любезно и распорядился выставить вокруг дома охрану, а товары оприходовать в интересах независимости.

К тому времени он уже понял, что разграбление зернохранилища и казны совсем не в интересах его благородного дела, и распорядился об повсеместном изъятии слитков из драгметаллов, которые уже разбежались по всему городу. Аламан пишет, что сам видел, как небольшая их часть всё-таки поступала в штаб, будучи вся измазана в зерне и крови, упоминает и о том, что добрые индейцы из повстанческой армии не имели ни малейшего понятии об их ценности и, бывало, продавали ушлым местным жителям за одну-две серебряных монеты.

Смышлёный погонщик мулов по имени Игнасио, незадолго до этого произведённый Идальго в капитаны, отправился исполнять приказание и сопроводить Аламанов домой, но скоро понял, что с разбухающей толпой ему не справиться, и послал одного из солдат сообщить о том по начальству. Тут наконец (и уже точно верхом на коне) явился сам главнокомандующий со свитой и после некоторого замешательства и не без угроз применения силы сумел успокоить революционный народ и разогнать мародёров. Добро покойного соседа Аламанов ещё несколько дней перетаскивали в штаб, так что там действительно было чем поживиться. По городу шли сплошные грабежи, и, чтобы выгрести зернохранилище уже подчистую и без суматохи, связанной со штурмовыми действиями, был пущен слух о том, что оставшийся там порох неминуемо взорвётся. Испуганные крестьяне-индейцы тут же разбежались во все стороны, чем немедля воспользовались честные горожане, работавшие на рудниках, пороха не боявшиеся и вообще понимавшие толк в металлических изделиях. Говорят, что и дрались между собой чуть не до смертоубийства, по-видимому с непривычки, ибо таких случаев внезапно разбогатеть им до тех пор не выпадало.



Возможно, что здесь Аламан возводит напраслину на народные массы, они же двигатель истории, людей, как-никак шедших на бой под знаменем Богоматери Гвадалупской и во славу католической религии, хотя его свидетельство о поисках хвостов на испанских трупах подтверждается как минимум ещё одним источником, к тому же сообщающим в дополнение, что повстанцы обвиняли европейцев во всех грехах: дескать, они «воры, убийцы, евреи и прочая пакость» (ladrones, asesinos, judíos y otros dicterios). Не правда ли, странная ирония истории: всего триста с лишним лет после того, как испанцы подчистую изгнали евреев из Арагона и Кастилии, их самих (в том числе и самых чистокровных дворян, как наш покойный сеньор Рианьо) заподозрили в скрытом еврействе и стали обвинять во вполне еврейских прегрешениях. В частности, одна повстанческая прокламация 1812 г. утверждала, что гачупины насаживают новорождённых детей на копья или бросают в огонь, и непременно на глазах у матерей, от чего уже рукой подать до столь популярного в веках пития младенческой крови.

А вот ещё один рассказ нашего свидетеля, уже точно не выдумка. Как было сказано выше, тот самый Игнасио, который сопроводил юного Лукаса с матерью обратно домой, потом ещё несколько дней распоряжался реквизицией добра их покойного соседа, и вскоре на правах старых знакомцев кто-то из Аламанов спросил его, а что он собирается делать дальше. Бывший погонщик не затруднился и сказал, что всё просто: они дойдут до Мехико, посадят дона Идальго на трон, а потом он с наградой за службу сможет возвратиться домой и снова работать в поле. Пожалуй, в этом ответе кроется разгадка того, что, несмотря на первый и довольно значительный военный успех повстанцев, у них в самом скором времени всё пошло немного наперекосяк.

Когда же испанцы вследствие этого расстреляли Идальго, Альенде, Альдаму (в дальнейшем первого главу революционного правительства) и примкнувшего к ним инженера Хименеса, то цивилизованно отрезали у трупов головы, привезли их на место самого первого изменнического преступления и повесили в специальных клетках по всем четырём углам того же разнесчастного гуанахуатского зернохранилища в назидание желающим немного побунтовать против законной власти. И десять лет они себе там очень наглядно висели, но тут нежданно-негаданно случилась независимость, и головы (скорее, уже черепа) в самой благоговейной поспешности сняли, поскольку они немедленно превратились в революционные мощи и подлежали торжественному перезахоронению в почётных местах.

Ещё лет через сто с копейками стало ясно, что эти события требуют достойного увековечения, и в 1950-х гг. всё те же головы заново отлили из хорошей бронзы и поместили на видном месте в новоявленном областном музее, в который тогда превратилась наша Alhóndiga de Granaditas, и где их теперь может лицезреть всяк, кому не лень, включая любопытствующих туристов. И вот такой вопрос: проступает ли ото всех этих изображений, которые теперь висят не по углам, а в специально отведённых и хорошо проветриваемых залах, какая-нибудь отчётливая и общедоступная мораль? Непонятно. Но кажется, что головы находятся в правильном месте. Исходит от них, знаете ли, какой-то революционный Zeitgeist.

Ведь не будь первой военной победы, привлёкшей к инсургентам новые тысячи солдат, и грабежа Гуанахуато, напугавшего все остальные колониальные города до праздничного колокольного звона в момент вступления в них повстанческой армии и полного нежелания сопротивляться очевидной воле высших сил, вряд ли бы армия Идальго смогла всего через месяц оказаться на самых ближних подступах к столице Новой Испании.



Если бы ещё к концу войны за независимость вся благословенная новая страна не выглядела как один большой разграбленный Гуанахуато! И не потеряла бы примерно треть населения. Что там классик написал про русский бунт? Это он ещё мексиканского не видел. Тем паче что подневольный народ после обретения свободы от колониального гнёта остался тем же и по-старому батрачил на полях и в шахтах, пусть и с новыми правителями. Как там было? «Надо всё изменить, чтобы всё осталось по-прежнему» (Se vogliamo che tutto rimanga come è, bisogna che tutto cambi). Это уже другой классик, итальянский. И он тоже знал, о чём говорил. Всё почти всегда остаётся как есть. Почти. Всегда.

Зато памятников, не говоря уже о могилах, становится гораздо больше. Как и возможностей взвешено, логически выверенно и полностью беспристрастно поразмышлять о сути исторического прогресса и прочих высоких предметах, не имеющих к нам, грешным, совершенно никакого отношения.

Этюд первый
Этюд второй
Этюд третий

---

Пётр Ильинский, член международной редакционной коллегии