Революция и что с ней делать

Буря, это – движение самих масс.

Ленин

Итак, в середине сентября 1810 г. испанские власти к северу от Мехико раскрыли находившийся в самой ранней стадии преступный комплот (так и неизвестно, в чём он состоял, возможно, ни о какой независимости там и речи не было). Но предполагаемые инсургенты получили о том своевременное известие: посланный состоявшей в заговоре женой колониального коррехидора отважный всадник Игнасио Перес проскакал сначала из губернского центра Керетаро в менее центровой, но тоже богатый Сан-Мигель-Гранде, предупредил небольшую группу тамошних конспираторов (в честь одного из них благодарные потомки изменят название города на Сан-Мигель-Альенде), а потом направился дальше, в деревню Долорес, к будущему вождю народного восстания, падре Идальго, чьё имя к названию оной деревни тоже затем приставят, отчего она и доныне станет Долорес-Идальго.


Тут автор должен отвлечься и со всей ответственностью заявить, что мексиканская традиция частичных переименований видится ему гораздо разумнее советской, которая норовила прошлые названия полностью стереть и добилась только того, что стёрли её саму (история – такая вредная дама). Также нельзя не припомнить, что сходный опыт неплохо прижился в Новгороде Великом, где власти при возвращении улицам и площадям исторических имён, решили принять соломоново, оно же мудрое решение, в результате чего на городской карте появились улица Мерецкова-Волосова и площадь Победы-Софийская.



Также здесь, раз уж мы начали отвлекаться, стоит сделать ещё одно отступление, имеющее прямое отношение к предмету нашего рассказа, а именно сообщить о том, что к началу XIX века у Мексики появилось множество религиозных традиций, отличных и от континентальных испанских, и от классических католических. В частности, уже почти три века (с 1542 г., если следовать датам официального делопроизводства) у вице-королевства наличествовала своя собственная небесная покровительница. Дело было примерно так.



Произошло всё это в окрестностях тогдашнего Мехико, и представить, что когда-нибудь туда, почти к самому холму Тепейак проведут линию метро, люди XVI века, судя по всему, ещё не могли. Несмотря на такую историческую ограниченность, примерно раз в сто лет сначала испанцы, а потом их достойные мексиканские преемники строили в тех местах ещё одну очень большую, а иногда и красивую церковь, и переносили туда явленный им в 1531 г. образ. Согласно официальной версии, Богоматерь открывалась Хуану Диего, потом ставшему первым святым-индейцем, канонизированным католической церковью, не одномоментно, а в несколько заходов, дабы этому поверил тогдашний епископ города Мехико, который, как и положено облечённым властью прелатам, поначалу воспринял рассказ будущего святого весьма скептически. Начальство – оно во все времена ведёт себя одинаково. Впрочем, чтобы это исправить, в дальнейшем появилась версия о том, что епископ тоже однажды узрел Святую Деву, но мы к этому сообщению относимся очень сдержанно.

Гораздо больше веры вызывает рассказ о том, что нерукотворный образ Девы оказался на подкладке плаща Хуана Диего, когда он распахнул его пред епископом (явившись перед его очи уже в четвёртый раз), дабы продемонстрировать розы, которые он по наказу Богородицы только что собрал холодным декабрьским утром на вершине пустынного холма Тепейак, где подобной растительности отродясь не водилось. Именно этот день, 12 декабря, ныне является главным церковным праздником Мексики. «Накануне и после двенадцатого декабря время замедляет бег, останавливается и, больше не подталкивая к недостижимому и неверному завтрашнему дню, предстаёт в образе завершённого и безупречного дня нынешнего – дня плясок и пиров, сопричастности и приобщения к самому истоку и тайне всего мексиканского», – это мы опять-таки цитируем Октавио Паса.

Впрочем, есть в этой истории ещё кое-какие интересные обстоятельства. Во-первых, чрезвычайно любопытное чудо, которое имело место сразу же после водружения нерукотворного образа в поспешно сооружённую часовенку. Во время последовавших за этим празднеств и игрищ какому-то незадачливому поселянину угодили стрелой в шею, отчего он в самое скорое время должен был скончаться. Однако остальные участники сельско-религиозных игр тут же взмолились к Богоматери, которая снизошла к их слёзным просьбам и исцелила раненого. Тут знакомый даже с самыми удивительными страницами истории христианства любитель древностей должен призадуматься, ибо стрельба из лука обычно не входит в обязательный набор действий, осуществляемых верующими при обретении нерукотворного образа, особенно такого, который станет если не наиболее почитаемым, то уж точно наиболее посещаемым в католическом мире. Во-вторых, все истории, связанные с явлением Богородицы Диего-чичимеку, записаны гораздо позже 1531 года, хотя мексиканские учёные периодически находят косвенные свидетельства того, что почитание гвадалупской плащаницы действительно имело место уже в середине XVI века – впрочем, аутентичность всех этих документов остаётся под большим вопросом. И что ещё важнее, существуют никем не оспариваемые записки одного тамошнего епископа, жившего в конце того самого XVI века и жалующегося, что как раз примерно на холме Тепейак находится святилище одного ацтекского божества по имени Тонацин, и к тому же женского, и что новообращённые христиане-индейцы продолжают-де этому божеству поклоняться и даже кощунственно путают (или объединяют) его с самой Пресвятой Богородицей.

Всё это вместе наводит непредвзятого наблюдателя на некоторые интересные мысли, несмотря на то что место, где Богоматерь явилась нашему Хуану, отмечено гранитной стелой, и что нерукотворный образ, драпированный мексиканским флагом, висит в центре громадного собора (не лучшего творения мировой архитектуры второй половины ХХ века, возможно потому, что его возводили сразу три архитектора, пусть даже один из них был вполне хорош сам по себе и построил Мексике её самый главный музей и много ещё чего интересного).

Ближе всего к оному образу можно подобраться на вмонтированной в пол ленте транспортёра, который возит желающих взад-вперёд, чтобы не толпились поблизости у алтаря и не мешали своим товарищам по паломничеству. Ну и да, на входе в собор золотистыми буквами выложены те слова, что, по преданию, Дева сказала счастливчику Диего, мягко укоряя его за то, что он не обратился к ней за помощью в излечении своего тяжело больного дяди: «Разве не здесь ли я, мать твоя? (¿No estoy yo aquí que soy tu madre?)».

Примерно с тех пор Богоматерь и хранит эту область мира совместно с её обитателями, начав с того самого Диего, который мирно прожил около нового святилища ещё много лет и скончался в 1548 году, что означает довольно долгую жизнь, особенно по тому времени, когда люди оставались на белом свете в течение гораздо меньшего срока, чем нам ныне привычно. Добрый мексиканский народ поставил на месте жилища будущего святого памятный крест и провёл туда воду в виде ступенчатого фонтана, который время от времени пересыхает.

Закончим же наше отступление замечанием чисто образовательного толка: неразрешимой загадкой для автора этих заметок является также то, почему в русском языке этот образ очень часто именуют «Гваделупским», как будто мексиканская мадонна явилась жителям вовсе не далёкого тогда предместья Мехико под названием деревня Гвадалупе (Villa de Guadalupe), а симпатичного франкоязычного карибского острова, против которого мы, впрочем, совершенно ничего не имеем. Ну а теперь окунёмся-ка обратно в революцию.



Мигель же Идальго, которому поставят десятки, если не сотни монументов, многочисленные портреты которого напишут Ривера, Ороско и Сикейрос, и имя которого получат бесчисленные улицы и площади, не говоря уж о прочей ерунде типа станций метро и малых планет, при ужасной новости отнюдь не запаниковал. По крайней мере, так утверждают легенды, а они никогда не ошибаются. Наоборот, он успокоил возбуждённых друзей, ненадолго отлучился, то ли чтобы помолиться, то ли отдать последние распоряжения по хозяйству, а потом продолжил приятное времяпровождение в кругу единомышленников, ибо дело было субботним вечером, и вообще выказал немалое присутствие духа. А уже под воскресное утро 16 сентября перешёл через площадь (дом его от церкви стоит относительно недалеко) и начал бить в колокол. Не понимающий, в чём дело, местный индейский люд сбежался на звон и услышал знаменитый «Клич Долорес» (El Grito de Dolores), о содержании которого мы имеем самое приблизительное представление.

Свидетелей, записавших всё по горячим следам, не было, и вообще эти события нам известны благодаря очень поздним воспоминаниям тех ближних и дальних очевидцев, кто умудрился выжить в революционном горниле и, возможно, не помнил события своей молодости столь уж отчётливо. К тому же некоторые историографы ранней независимости не были полностью беспристрастны (случай для этой профессии редкий) и иногда вкладывали в уста своих героев именно те слова, которые, как им казалось, они примерно и должны были произнести. Но это уже традиция древняя, идущая с Фукидида, и её осудить никак нельзя.

Впрочем, почти все сходятся в том, что Идальго провозгласил здравицу Пресвятой Богоматери Гвадалупской («Viva nuestra madre santísima de Guadalupe!») и, наоборот, призвал к уничтожению дурного правительства («Muera el mal gobierno!»). Многие также согласны с тем, что прозвучал и призыв во имя законного короля Фердинанда VII (в пику то ли правящим Мексикой «дурным боярам», то ли не вполне юридически устойчивой Верховной Хунте, взявшей на себя власть в Испании после ареста Фердинанда Наполеоном, то ли дабы уязвить совсем незаконного младшего Бонапарта, которого старший сделал мадридским самодержцем). Напомним, что консервативная часть колониального духовенства пуще всего боялась, что с новыми владыками Испании в колонии проникнет дух революционно-либеральный и главное, антиклерикальный, потому и ещё одна хвала, вознесённая Идальго в отношении католической религии («Viva la religión católica!»), тоже не вызывает особых споров.

И вот тут мы подходим к самой деликатной части прославленной в веках речи, а именно вопросу о том, призывал ли Идальго смерть на голову испанских колонистов («Mueran los gachupines!»)? Это ему, конечно, потом вменялось на следствии. Но нас это интересует с чисто гуманитарной точки зрения, ибо количество мирного испанского населения, уничтоженного повстанцами в первые месяцы восстания и безо всякого разбирательства, было отнюдь немалым, и спасти несчастных неоднократно пытались только ближайшие сподвижники Идальго, Игнасио Альенде и Мариано Абасоло, а вовсе не отец нации.

Истину установить невозможно. Весьма консервативный, но талантливый и дотошный автор многотомной истории Мексики Лукас Аламан (сам чудом уцелевший в первых порывах революционного огня – его, восемнадцатилетнего юношу, вместе с матерью, тогда молодой вдовой-креолкой, вроде бы в порядке исключения спас именно Идальго) создал самую литературно красивую версию. Дескать, Идальго в очередь прокричал «Ура!» вере, Пресвятой Богородице, королю и Америке, вслед за чем призвал кару на голову «дурного правительства» («¡Viva la religión!, ¡viva nuestra madre santísima de Guadalupe!, ¡viva Fernando VII!, ¡viva la América y muera el mal gobierno!»), на что народ якобы отвечал: «Да здравствует Богоматерь Гвадалупская и смерть испанцам!» («A lo que el pueblo respondió: "¡Viva la Virgen de Guadalupe y mueran los gachupines!"»).

В пользу Аламана надо сказать, что вышло в точности по им написанному: стяг с изображением Богоматери был реквизирован в близлежащей обители Атотонилько, месту, к тому времени известному всей католической Мексике и доныне привлекающему многочисленных паломников и туристов, ибо там находятся удивительные росписи, сделанные в XVIII веке местным гением-самоучкой по имени Антонио Мартинес де Покасангре. Это и тогда, и сейчас – совсем небольшое селение по дороге в Сан-Мигель, куда сразу двинулась многотысячная армия повстанцев (на клич Идальго, судя по всему, сбежались все окрестные индейцы, причём целыми семьями). Сей флаг, тогда ещё ничем не примечательная и свежая (1805 г.) копия знаменитого образа, немедленно стал их боевым знаменем («la bandera improvisado del ejercito insurgente», как о том говорит мемориальная доска на месте происшествия), которое ныне хранится в Национальном музее истории. Тот же святой образ инсургенты водрузили на шесты и палки, которыми, за отсутствием лучшего снаряжения, многие из них были вооружены, а также разукрасили им свои головные уборы. И вот тут испанцам сразу пришлось очень плохо, поскольку начавшаяся война таким образом приобрела характер священной, то есть очень и очень жестокой и совершенно беспощадной.

Не будет преувеличением сказать, что нашему взору здесь предстаёт великая средневековая крестьянская жакерия, к тому же круто замешенная на религиозном порыве – такого рецепта и в Европе хватало, чтобы устроить многолетние и обильные кровопускания. А ведь тут налицо была и расовая неприязнь (это мы ещё употребляем не очень жёсткий термин). Так что воспоследовавшие затем испанские погромы (военных действий не было) в Сан-Мигеле и близлежащей Селайе удивления не вызывают. Вслед за чем уже насчитывавшая несколько десятков тысяч человек повстанческая армия двинулась на прекрасный город Гуанахуато, в котором находилась местная казна и стоял кое-какой военный гарнизон, тут же запершийся в настоящей, пусть небольшой крепости – четырёхугольном здании зернохранилища (деньги держались там же), известном в истории под своим собственным именем Alhondiga de Granaditas.

Но, прежде чем мы вслед за повстанцами первой волны Войны за независимость Мексики пройдём их кровавый и трагический путь, скажем несколько слов о наследии «клича Долорес» и самого знаменитого подобия Гвадалупской плащаницы, которую Идальго или кто-то из его солдат (есть и такая версия) сделал в Атотонилько эмблемой восстания.

Как известно, каждый год 15 сентября, ровно в 23 часа по местному времени президент Мексиканской республики выходит на балкон своего дворца и устраивает праздничный звон с помощью того самого колокола Идальго (на месте подвига осталась копия), дабы как можно лучше изобразить Grito de Dolores. Впрочем, этим с большим удовольствием занимается вся страна. Текст, впрочем, за прошедшие двести лет несколько изменился. Теперь он выглядит так: сначала идёт обращение к дорогим согражданам обоего пола («¡Mexicanos y Mexicanas!»), затем здравицы героям, которые дали этим самым гражданам родину и свободу («¡Vivan los héroes que nos dieron patria y libertad!»), и конкретно падре Идальго и ещё пяти главным фигурантам начала Войны за независимость, из которых своей смертью умерла только известная нам уже госпожа губернаторша Керетаро (кстати, единственная женщина во всём списке – не будь её, как бы тогда восторжествовала политкорректность?), а заканчивается всё однократным «Ура!» той самой независимости и уже троекратным, во славу родины («¡Viva la independencia nacional! ¡Viva México! ¡Viva México! ¡Viva México!»).

Не можем и здесь не дать слово любимому нами Октавио Пасу, кстати, это ему Бродский посвятил свой «Мексиканский дивертисмент»: «Каждый год пятнадцатого сентября за час до полуночи на всех площадях Мексики начинается празднество Всенародного Клича (la fiesta del Grito), и взбудораженные толпы битый час истощают энергию в общем крике, чтобы, может быть, ещё глуше замолчать на весь оставшийся год». Ну и добавить: мог ли падре Идальго вообразить, что через двести с лишком лет в его деревенский колокол будет в полном президентском облачении бить хорошо причёсанная женщина, к тому же еврейка, разведёнка и вовсе не воцерковлённая, хотя и пригожая собой дама?



Но спустя всего лишь несколько месяцев мы видим нашего героя в рядах восставшей из пепла повстанческой армии и зовут его теперь совсем по-другому! А именно: в честь Богоматери Гвадалупской и неминуемой победы в справедливой войне за независимость молодой человек с тех пор и до конца жизни прозывается Гвадалупе (или Гуадалупе) Виктория. Ещё через двенадцать лет он станет первым президентом независимой Мексики.

Этюд первый
Этюд второй

---

Пётр Ильинский, член международной редакционной коллегии