Pulp «We Love Life», 2001

Севший не в свои сани неприятно бросается в глаза. Параллельные биографии иссушают носителя, а народная мудрость ещё и припечатает: «И г…но не пожёг, и спички утопил». Экзистенциально ревнивый обыватель любит «честность» как признание невозможности прожить жизней больше и интереснее, чем его одна. Конечно, «народ» («common people») как клиент всегда прав. Альтернатива основанным на спросе чартам — это постсоветская мафия «голубых огоньков», и к чему она нас привела? Запутавшийся в личинах, в свайпе всех оттенков своего коричневого, артист действительно жалок, но! Спорт высоких (культурных) достижений начинается вместе с даром различения, умением говорить не только от себя, т. к. «ты сам» — это то, на чём в приличном обществе не настаивают.

После «конца истории» в 1991 г. пришло десятилетие, по значимости сопоставимое с 60-ми, — когда нельзя было отмолчаться на чердаке или ранчо. Хочешь — не хочешь, но декаду, коль ты Артист с большой буквы, отрефлексировать будь любезен, благо после «холодной» войны было что осмыслять. Потом, в нулевые и позже, все отрастили бороды и пропали в своих Ableton’ах да «Лоджиках», или отлились в воске на рок-фестах. Но в 90-е ты плоть от плоти народ и одновременно возвышаешься над ним в «священной злобе» — одной «честности» тут мало. Тут, как говорится, думать надо. Лучше всех в брит-попе — таком же большом музыкальном стиле 1990-х, как техно, — думал анорексик из унылого Шеффилда Джарвис Кокер. Коллектив возник в доисторическом 1978 г. и должен был, по задумке, стать такой же главной группой 80-х, как The Cure (Роберт Смит старше Кокера на два года) или U2 (разница в возрасте с Боно — год). Благоволил сам Джон Пил: на его радиосессиях 1981 г. «Древесина» звучала отчаянно, изобретательно, с надрывом — и совершенно незапоминающе.



У раннего Кокера был рассинхрон со временем — как аристократический энурез. Но он, в отличие от героя упоминавшегося здесь как-то фильма «Убить Боно», где звон звенит, знал, но пропускать его через себя не спешил: ждал своей остановки. С первых же альбомов 1980-х полился этот гулкий порочный баритон с подчёркнутыми звукозаписью сибилянтами, внезапно срывающийся в другой, резкий регистр. Перепутанный голос интроверта, выданный за томную беспринципность. Тембр старшего брата, которому хочется довериться, — и одновременно Мефистофеля, в контракте с которым есть пункт о реванше, как у Усика с Фьюри. Этот дарованный свыше голос он оглуплял и посыпал пылью (первый альбом), засовывал в прокрустово ложе готических вокализов а-ля Питер Мерфи из Bauhaus (второй) и лишь в начале 90-х понял, что с ним делать — как и со своей, объективно убогой группой. 80-е для Кокера — это небыстрое наведение резкости на фоне бытового прозябания (заложившего основы классового подхода), хроническое непопадание в тон своенравного, но на самом деле простого для осмысления десятилетия. Особо не помог и переезд в столицу, несмотря на попытку чему-то научиться в лондонской Строгановке для богатых под названием Saint Martins (он её ещё вспомнит недобрым словом).

Волна от падения Берлинской стены ударила в барабанные перепонки всем мало-мальски врубавшимся герценам, но до сути этой новой «вещи» допёрли немногие — и Кокер в их числе. Суть — в сексе. Точнее, в зудящей рефлексии о нём, не предполагавшей непосредственно совокупление — ему как раз предавались в позитивные (и позитивистские) 1980-е. Подлинные интересы Джарвиса лежали не на простынях отелей на час, не в фраппировании замороченных тётушек, а совсем в другом — светлом, чистом, интересном. Кокер — давний друг Уэса Андерсона и амбассадор всей этой суетливо-бесполой эстетики, почитатель арт-брют и автор ТВ-цикла об умалишённых художниках, представляющего научный, искусствоведческий интерес («Journeys Into the Outside»). В вязаной перуанской шапочке, на ужасном и трогательном французском он интервьюировал безумцев, и видно было, насколько он на своём месте.

Как на своём месте он, деля сцену с Нэнси Синатрой и Марианной Фейтфул, озвучивая андерсеновского «Мистера Лиса» и вслед за Боуи (и Натальей Сац) «Петю и волка» Сергей Сергеича Прокофьева. Но быть на своём месте — это не про девяностые. И вот наш, разменявший четвёртый десяток герой во имя славы, которую он так заждался, взваливает на себя крест неестественности, нести который придётся как минимум до обозреваемого альбома, т. е. до начала нулевых. Неистовый Джекил и застенчивый Хайд в одном воспитанном исключительно женщинами Джарвисе. Секс, быть может, в Шеффилде и был — как совокупность «misfits» и «miss-shapes», главных слов в альтернативном (его интеллектуально насыщенной жизни) лексиконе Кокера. В конце концов, этот город породил отличных музыкантов: Arctic Monkeys, Cabaret Voltaire, Def Leppard, The Human League, Moloko — чем-то ведь они все вдохновлялись? Но тут сталелитейный монстр наделяется неведомым ему mojo — теперь всё «секс»: пьяные танцы пролетариев, теребление расстроенных струн, заводские гудки под бесконечным дождём...

Это была настолько новая постановка вопроса, что знакомые англичане до сих пор хватаются за животы, когда слышат название песни Pulp 1992 г. «Sheffield Sex City». Сексуальный Магнитогорск. В прекрасной документалке «О жизни, смерти и супермаркетах» музыкант воспевает свои родные палестины – но во всех этих трогательных типажах и неказистых пейзажах секса уже нет: потому что другое десятилетие (фильм 2014 года выпуска). На альбоме «His 'n' Hers» (1994) Pulp берёт шоу-бизнес коротким и решительным штурмом: песни как маховики истерики с постыдной развязкой, с характерным «гоном», сальными нашёптываниями и сексификацией всех аспектов бытия. А также узнаваемые гитарные маятники и пронзительный синтезатор Farfisa от девушки по имени Кандида Дойль. Со времён глэма 70-х Британия так соскучилась по качественному пороку, что буквально носила этих ребят (Pulp, Oasis, Blur, Suede) на руках, дав всему направлению название от Капитана Очевидность: «брит-поп». Кокер попал своей иглой в важную английскую вену, связанную с похотью – вечнозелёным и банальнейшим из грехов. Но посмотрел на неё глазами не полового супермена с вымышленными победами, а очкарика-тихушника, суля разрядку каждому, а не только избранным.

Следующая пластинка «Different Class» 1995 г. в представлении не нуждается: это, так сказать, пиковый Pulp, альбом десятилетия со всем известными шлягерами типа «Common People», социальной сатирой и океаном надуманного блуда. Универсальная аптечка для любых состояний отклонявшихся индивидов. Рок-хлыстовщина — «отпущение грехов посредством механических, поверхностно-чувственных действий, не обременённых чувством вины» (заковыристая цитата из заморского критика, но, кажется, понятно, что хотел сказать). Но Джарвис не только ходячий декаданс, он ещё и исследователь сексуального и классового (они для него неразрывны) поведения людей, покупающих его пластинки. Всё подмечавший социолог, шпион («I Spy»), а не зацикленный на себе рок-стар — потому-то ему так нравилась молодая группа All Seeing I, «Всеподмечающий Я» (помните наглый хит «Walk Like a Panther»? Это Кокер поёт).

К середине 90-х Джарвис распоясывается окончательно – так, чтобы пар славы прогрел каждую косточку. Не вылезает из ящика (обожал участвовать в телевикторинах), отказывает Gucci стать лицом бренда – а «Телепузикам» записать кавер на «Common People». Выскочив на сцену Brit Awards, он срывает выступление Майкла Джексона, противопоставив экологическому лицемерию, да ещё с вовлечением несовершеннолетних, типично британский жест – демонстрацию задницы (подсмотрел в вышедшем за год до этого «Храбром сердце» в исполнении Мела Гибсона). А всё потому, что при всей своей «порочности» он за правду, он реалист и даже гипер, а джексоновская «Earth Song» – фальшь. После инцидента была петиция королеве дать Кокеру рыцарский титул, а обидевшийся Джексон пригрозил никогда больше в Англию не приехать – и слово сдержал!

В общем, жил Джарвис на земле доброй «за себя – и за тех парней», вроде нас; Евтушенко зуб даёт. Следующий диск-гигант «This Is Hardcore» 1998 г. – типичный «надлом» по пассионарной теории Л. Гумилёва, исчерпание образа, который Кокер напялил, покоряя Британию и мир. «Секса» уже слишком много, он лезет из ушей (известно, что за записью Джарвис просматривал тонны порнографии), а песни всё горче и сумрачнее. Кокер вожделеет уже не озорно, как певец Принс, а как лимоновский «Палач» – с отвращением, как будто увидел на ненавистных гениталиях папиллому. Пришло понимание, что с заигрыванием с нижними чакрами пора завязывать (песня «Dishes») – внутренние Джекилов и Хайденко стали неприятно переругиваться. Посмотрите только, как он кончался на шоу у Джулса Холланда в том же 98 г. – «какой артист погибает!». «Не глубок, а глубоко поверхностен», как пел он сам о себе – ну или «изысканно пуст», как характеризовал себя Пинхед из «Восставших из ада». Бессмертная душа Джарвиса превращалась в силиконовую куклу – такую, как на обложке «Хардкора» (русская модель Ксения Злобина – а отнюдь не Ксения Собчак, как гласит одна из первых русских городских легенд 90-х).

И Кокер испугался: ведь всё же было понарошку, он славный знайка, маменькин сынок, а не Джим Моррисон и не Курт Кобейн – придуманные им для сцены страсти стали проживать его жизнь за него. С 90-ми пора было прощаться: появилась семья, дети, новый парижский дом, накопилось долгов по более органичным натуре увлечениям. Прощание случилось в виде альбома с более чем символичным названием «Мы любим жизнь». Внимательное прослушивание «We Love Life» не позволяет относиться к пластинке схематично («было – стало»): «старого» Кокера там ещё очень и очень много, заморозка, как штукатурка, отходила кусками. Привлечение в качестве продюсера, вместо проверенного кудесника Криса Томаса (Roxy Music, Sex Pistols), великого и тогда уже ужасного Скотта Уокера (как главная фишка альбома) в плане звука сыграло, скорее, в минус.

Эта «алхимия» гудит цинковым ведром и жужжит картонными гитарами – любительщина как она есть. Сведение размашистое и небрежное – как раз в стиле арт брют. Но Уокер дал главное – ощущение, что отпустило. Пока сам он блуждал по лабиринтам бэд-трипа своего позднего периода, подопечные укатились от страстей счастливым колобком – такие озарённые светлой эротикой песни, как «The Birds in Your Garden» или «Bad Cover Version» не могут врать. Типичная для брит-попа компрессия – как крышка, под которой перекипают гитары, а Уокер эту крышку скинул и Pulp освободил (хоть звук и затуманил – невелика потеря). В ассортименте битловские аккордовые последовательности, драматические тутти («I Love Life», «Sunrise»), уже незлой юмор (клип на «Bad Cover Version» как пародия на «We Are The World» или наш «Замыкая круг», с двойниками звёзд зарубежной эстрады).

Хотя бес внутри Кокера всё ещё лягается: в отбитой «The Trees» лирический герой из недавнего прошлого созерцает застреленную им сороку и разглагольствует о хрупкости матери-природы. Магия имени Уокера заставляет искать его следы в пластинке повсюду, но их не так уж и много: «tree effects», «baritone guitar», хорошо, что не избиение мясных туш, как на «Tilt» — первой пластинке, на которой тот окончательно свихнулся и которая вышла тогда же, когда и «Different Class», в 1995 г. Маэстро даже позволил Джарвису потрепать себя по щеке — во всё той же «Bad Cover Version» в качестве примера смертной скуки упоминается диск Уокера «'Til the Band Comes In» 1970 г., действительно считающийся проходным.