Полумесяц кризиса

Революция в Иране 1978–1979 годов серьёзно ударила по позициям США на Ближнем и Среднем Востоке и нанесла ущерб репутации Вашингтона «в третьем мире». Американское руководство было склонно винить если не во всей ситуации, то как минимум в её эскалации «руку Москвы». Антисоветская пропаганда в американских СМИ и алармистский настрой политического руководства страны стали ещё более выраженными после ввода советских войск в Афганистан в конце декабря 1979 года. В совокупности указанные обстоятельства способствовали началу нового витка биполярной конфронтации, а также реанимации штампов о «неминуемости советской угрозы» и «природном экспансионизме русских». Советское руководство тем временем было заинтересовано в поощрении иранских властей к продолжению антиамериканского курса, но не имело захватнических устремлений в отношении Тегерана. В Москве опасались вторжения Соединённых Штатов в Иран и расширения присутствия американских вооружённых сил в регионе Персидского залива. На основе документов Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), а также доступных опубликованных и оцифрованных источников государственных и разведывательных структур США в статье показано, что восприятие СССР как угрозы было важным элементом политики администрации Картера. Обосновываются выводы о том, что разрабатываемые в течение острой фазы кризисного периода планы отражения потенциального советского вторжения в Иран выходили далеко за пределы регионального противостояния; ведущую роль в разработке концептуальных рамок восприятия советской угрозы и подготовки вариантов ответа на этот вызов принадлежала советнику президента по национальной безопасности Зб. Бжезинскому, выдвинувшему в сентябре 1980 г. идею горизонтальной («географической») эскалации; страх советской угрозы в США оказался более значимым, чем фактор исламского фундаментализма. Политический потенциал режима Хомейни изначально недооценивался. Идеологическая цельность, самодостаточность и цивилизационная амбициозность радикального политического ислама должной оценки не получили.

В середине 1990-х годов состоялось несколько важных американо-российских симпозиумов, во время которых ветераны международных баталий вместе с историками и международниками пытались разобраться в событиях недавнего прошлого. Предметом обсуждения были годы президентства Джеймса Картера, отмеченные свёртыванием разрядки. Организаторы симпозиумов выбрали для дискуссии благоприятное время: только что закончилась «холодная война», события которой ещё были свежи в памяти. Не связанные служебными и идеологическими ограничениями, недавние министры, дипломаты, высокопоставленные чиновники свободно обменивались мнениями, полемизировали и раскрывали обстоятельства принятия многих решений, к обсуждению или исполнению которых были причастны.



Одним из важных признаний стал тезис о том, что разрядка, с которой связывались надежды на завершение конфронтации сверхдержав, «не затронула базовых элементов “холодной войны”». Более того, она обострила соперничество Москвы и Вашингтона в «третьем мире». Государственный секретарь в администрации Картера Сайрус Вэнс вспоминал, что с первых же дней команда президента принялась составлять «список имеющих отношение к третьему миру проблем, при решении которых можно было бы вместе с Советским Союзом работать над установлением в будущем более мирной атмосферы». Судя по переговорам Картера и Вэнса с советским министром иностранных дел А.А. Громыко, такой список был составлен, но обращение к нему всякий раз вызывало не снижение, а рост напряжённости. В сентябре, принимая министра иностранных дел СССР, президент США попытался заговорить о южноафриканских государствах – Намибии, Зимбабве, Родезии и Анголе.

Он наткнулся на решительный и наступательный настрой А. А. Громыко, категорически отрицавшего причастность Москвы к происходившей в тот момент борьбе за власть и влияние на постколониальном пространстве: «У нас нет в этом районе никаких баз». Советский представитель указывал на объективный и не зависящий от СССР процесс распространения марксизма в Африке: «Если там ощущается влияние нашей идеологии, так кто же вообще может воздвигнуть барьеры на пути любой идеологии». Одновременно он предъявлял США обвинения во вмешательстве в дела этих государств: «Чей персонал поддерживает антиангольское движение, которое базируется в Заире?». Впоследствии тема «третьего мира» поднималась на переговорах неоднократно и почти всякий раз с тем же результатом. Тем временем в Вашингтоне пополняли список новыми пунктами – Мозамбик, Эфиопия, Сомали, Никарагуа, Иран, Афганистан…


Появление Ирана в списке проблемных стран «третьего мира» имело особое значение. Эта страна несколько десятилетий фактически контролировалась США, считалась союзником, опорной базой американского влияния в регионе Персидского залива и на всём Ближнем и Среднем Востоке. Сам факт антиамериканской направленности массовых выступлений и последующего изгнания США из экономики и политической жизни Ирана был для Вашингтона исключительно болезненным. Создавался прецедент, который мог показаться привлекательным для других государств. Психологический ущерб казался не менее разрушительным: после бесславного завершения войны во Вьетнаме уход из Ирана казался оглушительным провалом. Чем он фактически и являлся.

Включая иранское досье в свою повестку по вопросам стран «третьего мира», администрация Картера оценивала происходящее в контексте противостояния с Москвой. Бинарность мышления побуждала искать факты советского участия на всех стадиях иранской революции. Восприятие СССР как угрозы становилось важным фактором политики Вашингтона, который учитывался наряду с другими. Речь идёт как о глобальных, так и о региональных процессах. Советское влияние на политическое планирование в Вашингтоне является непосредственным предметом настоящего исследования, в ходе которого содержание и результаты воплощения в жизнь планов администрации Картера будут соотнесены с политикой СССР в Иране в 1978–1980 годы.

В 1980-х годах советские историки по горячим следам опубликовали ряд работ, в которых акцентировался агрессивный характер политики Вашингтона, отмечалась стабилизирующая роль Москвы, а руководству США вменялся упрёк в преднамеренном нагнетании антисоветских фобий ради оправдания экспансионистских планов. В конце ХХ – первые десятилетия ХХI века начавшаяся на Западе «архивная революция» распространилась на Россию и большинство государств Восточной Европы. Изменение международного климата и обогащение источниковой базы повлияли на проблематику научных исследований, корректировку традиционных и разработку новых методологических подходов. Появились работы, посвящённые различным аспектам советско-американских и американо-иранских отношений, влиянию афганского фактора на события в Иране, причинам и последствиям революции 1978–1979 годов, роли государственных деятелей и дипломатов, принимавших участие в событиях тех лет.

Обновлению методологического инструментария и исследовательской повестки способствовал выход в свет «Системной истории международных отношений» под редакцией А. Д. Богатурова. В этой работе с позиций системно-структурного анализа были рассмотрены региональные проявления кризиса Ялтинско-Потсдамской системы международных отношений. Появление этого труда открыло дополнительные возможности для осмысления в междисциплинарном ключе соотношения геополитических, идеологических, экономических и культурно-цивилизационных факторов «холодной войны» в интересующий нас период.


При всём разнообразии созданного историографического материала, не была всесторонне изучена динамика восприятия американскими дипломатами и разведчиками роли СССР в иранских событиях и разрабатываемых ими мер противодействия «советской угрозе». Перед историками по-прежнему стоит ряд важных вопросов: как аналитические центры и ответственные за принятие решений в области внешней политики органы исполнительной власти, прежде всего Государственный департамент, Совет национальной безопасности (СНБ) и разведка, оценивали причины революции в Иране и роль Советского Союза в углублении кризиса в 1978–1981 годах? Насколько адекватными были эти оценки? Какие планы противодействия Москве разрабатывались в Вашингтоне? Для ответа на эти вопросы следует обратиться к американским документам, рассматривая их в комплексе с советскими источниками периода.

В статье использованы фонды Российского государственного архива новейшей истории (РГАНИ), опубликованные и оцифрованные материалы Государственного департамента США, Центрального разведывательного управления (ЦРУ), Совета национальной безопасности (СНБ), президентской библиотеки Дж. Картера (JCPL). Хотя была проведена колоссальная работа по обогащению источниковой базы исследований по данной проблематике, рассекречивание фондов, в том числе американских, далеко от завершения. Источники, связанные с администрацией Картера и предназначенные для включения в ряд томов собрания документов Государственного департамента “Foreign Relations of the United States”, всё ещё не рассекречены. Более того, изданные недавно тома имеют множественные купюры. Тем не менее корпус новых, пока должным образом не освоенных историками источников значителен.

Развёрнутые комментарии ключевых документов, ретроспективные оценки собственных решений и поведения главного противника, сопоставление базовых подходов сверхдержав к формулированию ответов на вызовы иранской революции содержатся в протоколах симпозиумов с участием ветеранов «холодной войны», состоявшихся в США (Форт-Лодердейл, Флорида) и Норвегии соответственно в марте и сентябре. Многие участники затрагиваемых в настоящей статье событий – государственные деятели и дипломаты – опубликовали воспоминания и дневники, для которых характерны обычные для источников личного происхождения черты: субъективность оценок, избирательность в отборе фактов и индивидуальный эмоциональный фон. Достоинства этих документов также бесспорны. Запечатлённый на бумаге личный опыт, как правило, в сочетании с источниками других видов, помогает восстановить обстоятельства появления отдельных решений и определить степень личного участия конкретных деятелей в процессе их принятия.



АМЕРИКАНСКИЙ ВЗГЛЯД НА РОЛЬ СССР В ИРАНСКИХ СОБЫТИЯХ В 1978 – ОКТЯБРЕ 1979 ГОДА

Со времени иранского кризиса для Вашингтона шахский режим был важным элементом противодействия Советскому Союзу на Ближнем и Среднем Востоке. К моменту прихода к власти президента Дж. Картера (1977–1981) Иран уверенно шёл по пути вестернизации, выдвинувшего его в число наиболее развитых в индустриальном и военном отношении государств региона. «США и Британия, считая Иран союзником, поощряли правительство шаха играть ведущую роль в зоне Персидского залива», – отмечается в «Системной истории международных отношений».

Экономический динамизм этой страны в 1970-х годах обеспечивался не только притоком нефтедолларов, укрепивших финансы, но и разрядкой международной напряжённости. Иран, имея статус главного стратегического партнёра Соединённых Штатов на Среднем Востоке, пошёл на подписание договоров о строительстве крупных промышленных и инфраструктурных объектов с СССР. На пике детанта такая практика была широко распространена в отношениях Москвы с европейскими союзниками Вашингтона, но для стран «третьего мира» она была скорее исключением из правила. Расширение советского присутствия вызывало обеспокоенность у Вашингтона, но до тех пор, пока Москва не пыталась преобразовать экономические отношения в рычаги политического влияния, сложившийся расклад считался приемлемым.

Приход к власти в США Демократической администрации, сохранившей установку на продолжение курса разрядки, но склонной к существенной корректировке приоритетов и методов внешней политики, стал серьёзным вызовом для советско-американских отношений на Среднем Востоке. Ситуация осложнялась тем обстоятельством, что смена караула в Белом доме по времени совпала с восходящей фазой обострения общенационального кризиса в Иране. В таких условиях восприятие Советского Союза как партнёра в деле снижения международной напряжённости и глобального оппонента в борьбе за влияние на страны «третьего мира» во многом зависело от взглядов и политического опыта руководящих членов администрации.


Другой специалист отмечал: «Сталкиваясь с тонкими проблемами просеивания национальных приоритетов через мириады противоречащих друг другу вызовов …, он испытывал большие трудности. Под конец его добрые намерения и подлинные достижения оказались подорванными из-за отсутствия должного опыта у окружавших его людей и нежелания расширять круг советников».

Реймонд Гартхоф отмечал, что Картер, имея упрощённые представления о внешнеполитическом процессе, привлёк на ключевые должности специалистов, декларировавших желание продолжать политику разрядки, но руководствовавшихся противоположными представлениями о ней. Если помощник президента по национальной безопасности Збигнев Бжезинский «видел потребность в более сильных мерах сдерживания советской экспансии в третьем мире», то государственный секретарь С. Вэнс «склонялся к поиску путей расширения сферы сотрудничества и в меньшей степени стремился найти способы сдерживания СССР» на периферии биполярной системы. Конкуренция подходов проявлялась с первых месяцев пребывания администрации Картера у власти. На иранском направлении их столкновение проявлялось особенно остро и со временем привело к формированию противоборствующих групп – «голубей» (сторонники Вэнса) и «ястребов» (сторонники Бжезинского).

Разногласия между государственным секретарём и помощником президента по национальной безопасности проявились уже в начале 1978 года. Одним из источников постоянно усиливающейся напряжённости в их отношениях стало принятое в самом начале президентского срока решение Картера передать ЦРУ из-под юрисдикции Межведомственного комитета, где председательствовал Вэнс, Специальному координационному комитету (СКК) в рамках Совета национальной безопасности (СНБ). Тем самым именно к Бжезинскому переходил контроль за скрытыми операциями ЦРУ. К нему в первую очередь стекалась наиболее важная информация, что позволяло предпринимать активные шаги в отношении Советского Союза и Афганистана, о чём в Государственном департаменте могли и не знать. Данное обстоятельство во многом объясняет, почему в массиве документов по иранской тематике, включённых в официальную публикацию внешнеполитического ведомства “Foreign Relations of the United States”, очень высок удельный вес СНБ. В подавляющем большинстве там содержались материалы, посвящённые деликатным аспектам политики США в Иране и соперничеству с СССР за влияние в этой стране.

Ратовавшая за соблюдение прав человека, команда Картера на первых порах терпимо относилась к фактам преследования инакомыслия и подавления протестных выступлений в Иране, осознавая геополитические выгоды сохранения контроля над страной, способной играть роль регионального лидера и к тому же расположенной на южной границе Советского Союза. На фоне начавшихся в Иране волнений Вашингтон опасался роста советского влияния в Персидском заливе. Актуальная в 1970-х годах тема контроля за нефтяными ресурсами увязывалась с предполагаемой угрозой блокирования Москвой и странами социалистического блока поставок углеводородов на Запад. Вашингтон и его союзники в Европе опасались, что энергоносители могут перенаправляться в или через социалистический лагерь.

С начала революционных событий в январе до массовых выступлений в ноябре 1978 г. администрация Картера проводила курс на поддержку шаха М. Р. Пехлеви (1941–1979), ограничиваясь пропагандистскими мероприятиями без чёткого плана действий. Одд Вестад отмечает, что новый президент, приступая к своим обязанностям, стремился проводить «более моральную политику, прежде всего в отношении “третьего мира”». Вместе с тем, понимая, какой желаемый результат должен быть получен, он имел очень размытые представления о способах его достижения. В итоге Картер пришёл к выводу, что лучшим способом достичь его может стать «распространение американских идеалов». Применительно к Ирану конца 1970-х годов такой подход был абсолютно неприемлем. Дело было не только в непопулярности шаха и его режима: процесс обновления национальной идентичности в эти годы практически совпал с восхождением политического ислама, возродившего идеалы шиизма. Последний был адаптирован к реалиям того времени и оказался способен противостоять любым чуждым идеологиям.


Революционные события оценивались с учётом возможной политики Москвы в отношении Ирана. 21 ноября 1978 г. посол США в СССР Малкольм Тун передал Генеральному секретарю ЦК КПСС Л.И. Брежневу письмо президента Картера. В нём американский лидер задавался вопросом, не означают ли некоторые пассажи из опубликованного двумя днями ранее в «Правде» интервью советского лидера готовность Москвы вмешаться в дела Ирана. Повышенная тревожность президента в значительной мере была вызвана опасениями, что бездействие на иранском направлении может свести на нет остатки американского влияния в этой стране, а в крайнем случае – привести к левому перевороту и установлению просоветского режима.

В это время по линии посольства США в Тегеране поступали данные, что шах всерьёз опасался возможного роста поддержки набиравших силу религиозных радикалов со стороны демократических сил, включая стоявшую на позициях марксизма партию «Туде». Американская разведка считала эти опасения обоснованными, пытаясь найти подтверждение, что СССР готовится выступить в роли защитника оппозиционеров.

В ситуации неопределённости Картер поручил изучить обстановку в Иране независимому эксперту, известному дипломату Джорджу Боллу. Подготовленный к середине декабря доклад Болла предсказывал неизбежное и скорое падение режима шаха, содержал ряд рекомендаций по формированию правительства Ирана на переходный период и оценивал уровень советской угрозы исходя из сложившейся структуры двусторонних договоров этой страны с США и СССР. В документе отмечалось, что по мере нарастания антишахских выступлений заявления Кремля всё больше по смыслу «приближались к доктрине Брежнева». Разница заключалась в том, что на этот раз в качестве аргумента для вмешательства Москва будет ссылаться на право обеспечения своей безопасности, вытекающее не из стремления защитить завоевания социализма, а из наличия общей границы с соседней страной, а также из действия 6-й статьи советско-иранского Договора 1921 года. Последняя предусматривала возможность ввода войск в Иран «в случае возникновения угрозы границам СССР или союзных ему государств» и в случае, если «Персидское правительство после предупреждения со стороны Советского правительства само не окажется в силе отвратить эту опасность». В итоговой части доклада предлагалось «выявлять любые попытки СССР усилить своё влияние в Иране, противодействовать им и прорабатывать варианты сценариев действий на предмет возникновения непредвиденных обстоятельств».

Иными словами, Болл предлагал те рекомендации, которые в Государственном департаменте уже и так выполнялись. Для этих целей С. Вэнс создал специальную группу во главе со своим заместителем Дэвидом Ньюсомом.


Как отмечал французский историк Жюстен Вайс, события исламской революции в Иране помощник президента по национальной безопасности препарировал методом «схематизации революционной ситуации». Бжезинский, склонный создавать «всякие оси, дуги и другие геометрические конструкции», сгенерировал одну из наиболее знаменитых и спорных геополитических схем второй половины ХХ века. Она была отражена в сенсационном заголовке номера журнала «Тайм» от 15 января 1979 года «Полумесяц кризиса: проблемы за пределами Ирана». Смысл заглавия выпуска разъяснялся следующим образом: «Дуга кризиса протянулась вдоль берегов Индийского океана в регионе, имеющем для нас жизненно важное значение. Политический хаос может быть заполнен элементами, враждебными нашим ценностям и симпатизирующими нашим противникам». Бжезинский имел в виду угрозу, исходившую, по его мнению, от СССР и просоветских элементов – местных коммунистов. Этот выпуск стал воплощением пропагандистской кампании, запущенной в американских средствах массовой информации ещё в октябре 1978 года и постепенно сфокусировавшейся на обвинении СССР в стремлении к оккупации Ирана, а в перспективе и других стран Ближнего и Среднего Востока.

24 февраля 1979 года, вскоре после смены власти в Тегеране, в ежедневном докладе президенту Бжезинский указывал на целесообразность ужесточения тона в отношении СССР. Он предлагал в диалоге с Москвой очертить американские интересы в регионе и выразить готовность отстаивать их силой. Эту линию поддерживали влиятельные члены администрации – министр обороны Гарольд Браун и министр энергетики Джеймс Шлезингер. Настроенный на продолжение разрядки, Вэнс не разделял воинственный настрой.


СОВЕТСКИЙ ВЗГЛЯД НА СОБЫТИЯ В ИРАНЕ

Накануне революции советское руководство довольствовалось стабильными, предсказуемыми, хотя и далеко не доверительными отношениями с Ираном, утвердившимися ещё в середине 1960-х годов. Министр иностранных дел А. А. Громыко охарактеризовал их как «добрососедство в условиях настороженности и солидной дозы подозрительности». Возможно, из-за этой двойственности в отчётном докладе Генерального секретаря ЦК КПСС XXV съезду партии Иран оказался единственным государством региона, не удостоенным упоминания. Этот факт выглядел симптоматично на фоне мажорных характеристик отношений с Афганистаном, Индией, Ираком, Турцией и Египтом.

И хотя канун революции был отмечен определённым расширением советско-иранского экономического сотрудничества и рядом жестов шаха, свидетельствовавших о его стремлении улучшить отношения с Москвой, основания для подозрительности, о которой упоминал Громыко, были существенными. Л.И. Брежнев в феврале 1977 г. поручил только что назначенному послу В.М. Виноградову по прибытии в Тегеран задать шаху вопрос, какие причины побуждают того «покупать оружие на такие огромные суммы», если он твёрдо знает, что «СССР – никогда не нападёт на Иран». Упомянутое оружие приобреталось преимущественно у США – главного стратегического союзника страны. Данное обстоятельство, прежде всего, и предопределяло статус «настороженного добрососедства».


В начале революционного 1978 г. шахский режим в Москве воспринимался «как гарант сохранения стратегических интересов США в регионе». У советского руководства не возникало сомнений, что американская администрация готова оказывать ему поддержку до тех пор, пока будет сохраняться возможность. Тем не менее к осени ситуация резко изменилась. Уже в августе–сентябре 1978 г. советская разведка докладывала, что «дни шаха сочтены и в стране грядут беспорядки». По дипломатической линии поступали сообщения, что шах и правительство пытаются «оправдать внутренние трудности действиями внешних сил, коммунистов, которые являются чужеродным элементом иранского общества». В МИД СССР также допускали, что в случае, если в Вашингтоне решат, что шах не может более обеспечивать интересы США, то администрация будет содействовать замене режима на такую форму правления, которая позволит сохранять позиции «в этой исключительно важной со стратегической и экономической точек зрения стране».

Эти сведения не были тайной ни для Международного отдела ЦК КПСС, ни для сотрудников советского посольства в Тегеране. А. С. Черняев, в то время работавший заместителем начальника Международного отдела ЦК, случайно встретившись в конце ноября с членом Политбюро ЦК КПСС Г. В. Романовым, на прямой вопрос: «Что в Иране будет?», не задумываясь ответил: «Наверное, скинут его [т.е. шаха] американцы. Не подходит он им уже …». К концу года и в аппарате резидента, и в окружении посла СССР в Тегеране были убеждены, что Соединённые Штаты не будут поддерживать «изживший себя» шахский режим, но постараются сохранить «влияние в этом стратегически важном регионе».

Советское руководство в русле риторики «холодной войны» изначально приветствовало революцию, покончившую «с деспотическим, угнетательским режимом, превратившим страну в объект эксплуатации и опорную базу иностранного империализма». Оно рассматривало её как доказательство наступления социализма и успеха демократических сил в борьбе против империалистического диктата. Британский историк Джонатан Хэзлэм по этому поводу резонно заметил, что в Москве «испытывали возбуждение от того ущерба, который мог быть нанесён американским интересам. Это был первый реальный антизападный прорыв в регионе с момента Суэцкого кризиса».


Растущая озабоченность советского руководства была доведена до сведения Вашингтона 17 ноября 1978 года. В послании Брежнева Картеру сообщалось, что в СССР с тревогой воспринимают факты, свидетельствующие о стремлении США «оказывать влияние» на происходящие в Иране события, и предлагалось, чтобы две сверхдержавы выступили с заявлениями о «недопустимости вмешательства извне во внутренние дела Ирана». Через день Государственный департамент от имени Вэнса сделал подобное заявление, подчеркнув тем не менее, что Вашингтон твёрдо намерен поддерживать шаха. В документе также отмечалось, что с декларацией о невмешательстве в дела Ирана выступило и правительство СССР.

Иранский кризис застал администрацию Картера врасплох, но и в Москве фактор внезапности сказывался не меньше. В конце 1978 г. в аппарате ЦК даже продвигали идею о поддержке шахского режима. Важное свидетельство на этот счёт оставил Черняев: «В Иране идёт “революция 1905 года”, мощный разворот массовой всенародной борьбы… У нас под боком. А что мы, марксисты-ленинцы, знали об этом? Догадывался ли хоть бы один человек в Советском Союзе, что может там произойти, учёный или политик?! Чего стоит вся наша наука и теория “на службе политики”! В результате мы имеем “авторитетное” мнение руководителя Отдела международной информации ЦК, объявленное через телеэкран на весь Союз: все эти события – результат происков ЦРУ, американцы-де хотели чуть-чуть попугать шаха, ставшего не очень послушным… Замятин даже записку в ЦК написал, предлагая “проводить линию поддержки стабильности в Иране” (т.е. шаха!). Суслов и Кириленко уже начертали на записке... “согласен”. К счастью, события развёртывались быстрее, чем делопроизводство в аппарате ЦК… они перехлестнули эту “линию Замятина”».

События, действительно, развивались быстро. 16 января 1979 г. М.Р. Пехлеви покинул страну. 1 февраля аятолла Хомейни вернулся в Иран – власть фактически перешла к нему. 1 апреля была провозглашена Исламская Республика Иран.


Упорное нежелание на официальном уровне называть революцию «исламской» со временем вылилось в значительную проблему. Л.И. Брежнев в поздравлениях Хомейни по случаю провозглашения Исламской Республики Иран (1 апреля 1979 года), а затем с первыми годовщинами революции и образования республики, избегал словосочетания «исламская революция». В системе идеологических координат КПСС такое понятие отсутствовало, оно также не было разработано в категориях научного коммунизма. Мысль о признании за духовенством революционной роли казалась партийным теоретикам еретической. Одним из прямых следствий идеологического пробела был рост враждебности новых иранских властей по отношению к СССР и закрепления за ним титула «малого Сатаны». Тем временем, согласно удачному определению Джереми Фридмана, «идеологические предписания [исламских мыслителей] строились на глубоко укоренившихся культурных и религиозных традициях, которые сформировали язык, культурный контекст и инфраструктуру, необходимую для того, чтобы достучаться до большинства иранцев».

В 1994 г. участники Нобелевского симпозиума признавались, что ни у кого из причастных к принятию решений по Ирану деятелей на начальной стадии «не было глубокого понимания сути исламского фундаментализма или того, к чему он может привести». Уильям Одом, занимавший высокие позиции в аппарате СНБ, отмечал, что в правительстве США вплоть до момента свержения шаха почти никто не мог объяснить разницы между шиитами и суннитами. Тем не менее многие считали, что объективно радикальный ислам наносил ущерб американским интересам и по этой причине «в наибольшей степени служил интересам» СССР. Показательно, что в этом пункте существенных расхождений у участников дискуссии не было. В частности, генерал Шебаршин, в 1979–1982 годы работавший резидентом КГБ в Иране, заявил: «Мы симпатизировали Хомейни и даже не столько самому Хомейни, сколько тем, кто был нам ближе идеологически и кто по духу был нам ближе с точки зрения будущих отношений Ирана с СССР и другими социалистическими странами. Сам Хомейни не сильно нас привлекал, но в его пользу говорило одно сильное качество – он был одержимым антиамериканистом. Именно поэтому мы пытались добиться определённого взаимопонимания с ним и с его окружением. Как итог, наша пропаганда его поддерживала. Мы не произносили ни слова критики в его адрес, и сейчас я даже точно не помню, сколько прошло лет и сколько случилось неприятных инцидентов, прежде чем мы увидели и обратную сторону революции».


Достигнутый на этой базе консенсус слегка драпировал фундаментальные различия в подходах руководителей различных ведомств и их подчинённых, нередко имевших собственное мнение по иранской ситуации. В Международном отделе, где усилиями прежде всего Р. А. Ульяновского разрабатывали концепции «некапиталистического пути развития», «социалистической ориентации» и «государства национальной демократии», пытались при помощи «творческого развития марксизма» обосновать курс на поддержку Хомейни. Вместе с тем даже внутри ведомства эти разработки не пользовались безусловной поддержкой и воспринимались с иронией, а «на подступах к Политбюро» отсутствовал какой бы то ни было форум, «где могли бы быть сопоставлены и учтены подходы различных ведомств, связанных с внешнеполитической деятельностью». Рекомендации Отдела нередко шли вразрез с позицией МИД, за которым чаще всего оставалось решающее слово. «Смоленская-Сенная (МИД) сильнее Старой площади (Громыко versa Пономарёв)», – констатировал Черняев в ноябре 1978 года. Он же несколько месяцев спустя отметил, что руководитель Отдела кандидат в члены Политбюро Б.Н. Пономарёв «отодвинут Громыкой, Сусловым, Брежневым на обочину настоящей политики».

Зная о скромных возможностях партии «Туде», наиболее влиятельные члены Политбюро – Ю.В. Андропов, А.А. Громыко и Д.Ф. Устинов – как правило, при поддержке помощника Генерального секретаря ЦК КПСС по международным делам А.М. Александрова-Агентова и самого Л.И. Брежнева предпочли руководствоваться «геополитическими соображениями времён “холодной войны”». Каждый из них имел собственные, вполне обоснованные с точки зрения задач возглавляемых ими ведомств резоны. Общим же для всех знаменателем был антиамериканизм Хомейни и его сторонников.

Следствием этого консенсуса стала солидарность с партией «Туде», взявшей в 1978–1982 годы курс на «консолидацию теократии в Иране», поддержку Хомейни и отказ от критики его режима, который продолжался вплоть до полного разгрома коммунистических партий и групп в 1983 году, а также отказ от активного вмешательства во внутренние дела Ирана, не говоря о военной интервенции.


В марте 1979 г. Институт востоковедения АН СССР предоставил Международному отделу ЦК КПСС предварительные результаты анализа политической обстановки в Иране. Были сделаны следующие выводы: 1) «группировка Хомейни ещё не исчерпала своих революционных возможностей»; 2) формирование платформы на принципе «ни с [империалистическим] Западом, ни с [социалистическим] Востоком» на антикоммунистической основе маловероятно; 3) существующие проблемы во внутренней и внешней политике Ирана создают основу для «сотрудничества с социалистическим содружеством».

Более обстоятельный документ, обобщивший результаты ситуационного анализа иранских событий, появился к концу мая. В сопроводительной записке директора института Е.М. Примакова от 1 июня 1979 года, направленной на имя секретаря ЦК К.У. Черненко, утверждалось, что внешнеполитические исламские концепции нового иранского руководства «получили объективно антиимпериалистическую», главным образом «антиамериканскую направленность». На этом основании делался оптимистичный вывод о получении Советским Союзом преимущества в противостоянии с США в районе Персидского залива и улучшении перспектив расширения политического влияния в регионе. В то же время эксперты предупреждали, что Вашингтон «будет, видимо, делать больший упор на использование своих вооружённых сил, вплоть до непосредственного военного вмешательства».

Захват американского посольства в ноябре 1979 г. вызвал в Москве противоречивые чувства. С одной стороны, это событие подтверждало разрыв американо-иранских отношений. С другой – оно шло вразрез с дипломатической практикой и ставило вопрос, не случится ли подобного и с советским посольством. К тому же в Москве опасались, что начавшийся кризис будет использован американской стороной для оправдания военной операции против Ирана. Такой поворот событий был нежелателен с точки зрения интересов СССР. Москва предприняла формальные (в ООН) и неформальные (через контакты с Тегераном) шаги в пользу освобождения заложников, которые не увенчались успехом.

Точкой перелома в советско-иранских отношениях стали афганские события. Как вспоминал Виноградов, по поручению правительства он заранее встретился с аятоллой Хомейни и сообщил ему о вводе советских войск. Иранский духовный лидер воспринял сообщение спокойно, не одобрил эту акцию, но просил передать в Москву, «чтобы эти войска поскорее выполнили то, за чем они посланы, и вернулись к себе домой». Официально Тегеран ввод войск осудил, поскольку эта операция ослабляла «борьбу против американского империализма» и была «враждебной в отношении иранского народа».


Руководство СССР в это время фокусировалось на продвижении идеи укрепления советско-иранской дружбы и контрпропаганде, направленной против американского влияния в регионе и роста антисоветских настроений. Даже после усиления антисоветизма на фоне начавшейся ирано-иракской войны (1980–1988) и разгрома иранских левых сил в конце 1983 – начале 1984 года Москва стремилась поддерживать позитивные отношения с руководством Исламской Республики. Принимая во внимание остроту американо-иранского противостояния, СССР придерживался курса на укрепление влияния, не ставя цели смены режима.


ФАКТОР СОВЕТСКОЙ УГРОЗЫ НА ПИКЕ КРИЗИСА. НОЯБРЬ 1979 Г.

4 ноября 1979 г. американское посольство в Тегеране было захвачено вооружённой группой, объявившей себя последователями учения имама Хомейни. Это событие ускорило консолидацию сторонников консервативного антиамериканского курса, объединённых вокруг фигуры религиозного лидера, и устранение умеренного правительства Мехди Базаргана. Для Вашингтона оно стало маркером кризиса во всех смыслах: был брошен вызов и глобальной системе Запада, и образу США в мире, и региональной стратегии Соединённых Штатов.

Ноябрьские события в Тегеране обострили разногласия между сторонниками Бжезинского и Вэнса. Первые рассматривали «иранский кризис» как прямой вызов американскому доминированию и отстаивали необходимость жёсткого отпора режиму Хомейни. Вторые, разделяя опасения в отношении подрыва американского влияния, выступали за дипломатические усилия. Президент Картер занимал промежуточную позицию, стараясь не допустить столкновения с СССР. Москва изначально заявила, что выступит против американской агрессии в Иране. Захват посольства нанёс сокрушительный удар по внешнеполитическим воззрениям американского лидера. Оказалось, что по отношению к США мусульманский мир настроен совсем не гостеприимно и курс «благочестивого миссионерства», к которому американский руководитель был расположен, вряд ли принесёт ожидаемые результаты без применения жёстких методов.


На заседании Специальной координационной комиссии СНБ 8 ноября помощник президента указывал, что начало военных действий против Ирана может вынудить СССР вмешаться, и по этой причине рекомендовал ограничиться умеренной разведывательной активностью.

Некоторые эксперты главной причиной неблагоприятного развития событий в Иране считали «руку Москвы». Государственный департамент прямо указывал, что советская печать прилагает усилия к обострению напряжённости и оправдывает захват посольства «американским шантажом Ирана». В Белом доме также были сторонники такого подхода. Американская исследовательница Бетти Глэд отмечала, что, согласно Бжезинскому, события в Иране могли представлять международный прецедент для других недружественных США режимов и были выгодны в первую очередь СССР. Начало кризиса с заложниками стало отправной точкой для аппарата СНБ в подготовке «ответа на советское вторжение». Бжезинский считал, что революцию стоит рассматривать не как локальное событие, а как часть большой стратегии на региональном и глобальном уровнях.

9 ноября эксперт СНБ У. Одом подготовил меморандум, посвящённый роли СССР в иранском кризисе, в котором указал на игнорирование советского фактора во время предшествующих обсуждений. В этой связи он высказал несколько ключевых тезисов относительно позиции СССР:

1.Советы стремятся воспользоваться любыми беспорядками на Ближнем и Среднем Востоке для ослабления американского влияния и усиления собственного;

2.Слабость просоветских элементов в Иране (партии «Туде») вынуждает их раздувать трения, ведущие к росту советского влияния;

3.Для Москвы выгодны два сценария: просоветский переворот или вторжение западных сил. В первом случае будет установлено правительство по вьетнамскому или кубинскому образцу, во втором – оправдана оккупация СССР Северного Ирана;

4.Конфликт с Тегераном показывает слабость США, что будет иметь последствия для отношений с местными союзниками, странами Европы и Восточной Азии;

5.Хотя Брежнев понимает, что прямое поощрение Хомейни может слишком дорого обойтись, ему выгодно оказывать поддержку этому режиму. Этот тезис подкреплялся ссылкой на Радио Тегерана, накануне сообщившее, что Брежнев и Громыко в случае заговоров поддержат Хомейни.

Одом считал, что кризис надо урегулировать путём переговоров, но не дал рекомендаций, как противодействовать советскому влиянию.

Другой эксперт СНБ, пользовавшийся доверием Бжезинского, П. Хенце, указывал, что ситуация с заложниками играет на руку левым силам, за которыми стоит СССР, и рекомендовал установить контакты с «правыми исламистами», чтобы убедить их пойти на сотрудничество с США против Москвы. Доклад ЦРУ от 10 ноября подтверждал участие просоветских левых группировок в захвате посольства и их вооружённое содействие удержанию здания и заложников. Указывалось, что военная акция против Ирана может привести к обращению к СССР с просьбой о защите и последующему вводу советских войск. Разведка утверждала, что советская агентура давно и успешно работает в Северном Иране и Тегеране, готовя почву для смены режима на просоветский.


Составители доклада не пытались оценить вероятность вторжения СССР в Иран, но указывали, что она будет повышаться в зависимости от роста потребностей советской экономики в нефти, уровня нестабильности в ИРИ и способности политического руководства США преодолеть нерешительность и демонстрировать силу. В заключение констатировалось: «Успешная советская операция в Иране, даже если она не приведёт к прекращению поставок нефти из других стран Персидского залива, повлияет на соотношение сил почти так же решительно, как и прекращение этих поставок на длительное время». Для минимизации ущерба американским интересам разведка рекомендовала усилить взаимодействие с глобальными и региональными союзниками; обеспечить защиту оставшимся нефтедобывающим странам региона, избегать военного решения конфликта с Ираном до тех пор, пока не произойдёт советское вмешательство; быть готовыми к оккупации нефтеносной части страны.

Пространное цитирование доклада ЦРУ необходимо потому, что он вызвал значительный интерес Бжезинского, который, как минимум, дважды обращал на него внимание президента. Оценки аналитиков проливают свет на причины возникновения в Вашингтоне повышенной тревожности по поводу предполагаемого вторжения СССР в Иран или установления в этой стране просоветского режима. В итоге добро на планирование силовых акций со стороны президента было получено. В СНБ проводились самостоятельные исследования. По мнению Хенце, создаваемые ситуацией с заложниками возможности политического, разведывательного и пропагандистского характера не могли не использоваться советскими агентами. Он подчёркивал, что нельзя доверять «убаюкивающим словам Добрынина» и верить «в принцип “но-ведь-нет-доказательств”», когда речь идёт о советских попытках подорвать американское влияние в исламском мире. «Наоборот, – писал Хенце, – национальным интересам США лучше всего служит здоровая подозрительность, вроде реакции на вторжение Северной Кореи на Юг в 1950 году». Для того чтобы нейтрализовать «очернение Советами Америки» и продвигать свою повестку среди мусульман, он советовал обвинять СССР в известных или неизвестных, но потенциально возможных действиях и негативном отношении к исламу.

Практически сразу такой подход стал воплощаться в жизнь. В начале декабря Бжезинский обратил внимание президента на «неточные и вводящие в заблуждение» высказывания советских официальных лиц, что стало поводом для ультимативных посланий Государственного департамента послу А. Ф. Добрынину от 4 декабря и МИД СССР от 8 декабря. Кроме того, несколько ранее Картер одобрил программу ЦРУ по организации контрпропаганды. Одновременно внешнеполитическое ведомство и лично Вэнс предпринимали усилия, чтобы заручиться поддержкой Совета Безопасности ООН в принятии резолюции о введении антииранских санкций. Государственный секретарь пытался даже получить одобрение Москвы, но Добрынин уклонился от ответа на просьбу не применять право вето в отношении американской резолюции.

В первой половине декабря 1979 г. американское правительство занимало выжидательную позицию. В Иране проходил референдум по поводу принятия Конституции и сохранялись надежды, что Хомейни пойдёт на мирное урегулирование ситуации с заложниками. Во второй половине декабря фокус сместился на обсуждение в ООН резолюции о введении санкций против Тегерана и возможного вето со стороны СССР в случае голосования по этому вопросу в Совете Безопасности. Хотя в это время преобладала линия «голубей», сотрудники аппарата СНБ продвигали идею ужесточения политики в отношении Хомейни, который, по их мнению, всё больше становился зависим от левых сил и Москвы. Картер скептично воспринимал такие оценки. 12 декабря Бжезинский затребовал у руководителя ЦРУ Стэнсфилда Тёрнера доклад с анализом советских действий в Иране и предложениями по противостоянию им. Документ был подготовлен только через несколько дней после известий о начале советской операции в Афганистане и не содержал новой и актуальной на тот момент информации.


АФГАНО-ИРАНСКИЙ ТРЕК: ПОИСК ОТВЕТА НА СОВЕТСКИЙ ВЫЗОВ (ДЕКАБРЬ 1979 – МАРТ 1980)

Ввод ограниченного контингента советских войск в Афганистан 24 декабря 1979 г. сам по себе был вызовом США, который усугублялся ситуацией в Иране. СССР приближался к Персидскому заливу – региону, причисленному Вашингтоном к стратегически важным для национальной безопасности. Такое развитие событий вызвало всплеск антисоветских настроений, реанимировав традиционные для западной дипломатии разговоры о «русском экспансионизме». Практически сразу после начала операции Вашингтон ввёл санкции в отношении Москвы. На совещании СНБ 2 января 1980 г. было решено отложить ратификацию договора ОСВ-2. По сути, данный шаг означал конец эпохи разрядки, хотя понимание этого пришло не сразу.

Ситуация изменила баланс в американском руководстве. Действия СССР требовали не только дипломатического ответа. Чаша весов ещё сильнее склонилась в сторону «ястребов». Они получили первенство в вопросах разработки планов тайных разведывательных и подрывных операций против СССР в Афганистане и на всём Ближнем и Среднем Востоке. Государственный департамент на советском направлении всё чаще играл роль прикрытия этих операций. При этом на иранском направлении его полномочия увеличились, хотя и в довольно узкой области: содействии религиозному режиму в Иране в противодействии насаждению атеистического режима в Афганистане.


2 января Бжезинский заявил: «Мы предпочитаем единый антисоветский Иран, но разделённый Иран лучше, чем единый просоветский Иран… Правление Хомейни в любом случае приведёт только к разделению страны и перевороту левых сил». В записке президенту от 3 января он указывал, что Москва не прислушалась к предупреждениям и вводом своих войск нарушила принцип невмешательства в дела соседнего государства, бросив вызов американским интересам в регионе. По его мнению, следовало ожидать советского вторжения в Пакистан и Иран. Этим тезисом мотивировалось предложение укреплять связи с Китаем вплоть до продажи ему вооружений ненаступательного характера. Ставка также делалась на укрепление военных контактов с Саудовской Аравией, ставшей в тот момент основным союзником США в Персидском заливе.

В записке президенту, направленной сразу после ввода ограниченного контингента, Бжезинский подчёркивал, что в общественном мнении советская решительность будет противопоставляться американской сдержанности, которую «больше не будут считать благоразумной».

Обращение к нации 4 января Картер посвятил советской угрозе, в первом приближении сформулировав ключевую мысль доктрины, впоследствии названной его именем. Действия СССР создают опасность южным соседям Афганистана, они служат предостережением для всех стран, включая США, их союзников и друзей, и они «не могут остаться безнаказанными». Незадолго до этого Бжезинский публично обвинил Москву в пропагандистской кампании, целью которой, по его мнению, была попытка расколоть единство западных стран.

К 9 января Государственный департамент подготовил примерный план переговоров с иранцами, который предполагалось передать в Тегеран через посредников – Генерального секретаря ООН Курта Вальдхайма и суданского религиозного деятеля Садика аль-Махди. Большинство пунктов плана касалось освобождения заложников и решения сопутствующих проблем, но в пятом разделе была прописана готовность США направить в Иран переговорную группу для обсуждения способов противодействия советской угрозе, подготовки американских рекомендаций Тегерану по возможным совместным действиям двух стран, обеспечения безопасности Персидского залива и возобновления поставок материалов военного назначения.


Бжезинский не упускал из виду возможность проведения военной операции, причём не только ради спасения заложников, но и на случай столкновения с Москвой. Он требовал от подчинённых, аналитиков ЦРУ и Разведывательного управления Министерства обороны США (РУМО) быть готовыми предоставить план силовых действий против Ирана или на иранской земле против советских сил. Заместитель государственного секретаря Д. Ньюсом советовал любые военные приготовления Вашингтона в Индийском океане объявлять ответными на вторжение в Афганистан, дезавуируя опасения исламского режима в Тегеране.

Обстоятельный обзор вариантов реакции США на предполагаемый ввод советских войск в Иран был подготовлен СНБ 18 января. В нём описывались три сценария развития ситуации. Первый — молниеносная эскалация и глобальный конфликт вплоть до обмена ядерными ударами, что было единственным вариантом, при котором советские войска могли быть остановлены, но чрезвычайно высокой ценой. Второй сценарий — региональный конфликт с прямым столкновением и неминуемым поражением американских войск или разделом территорий. В последнем случае речь идёт об оккупации США южного Ирана, а СССР – северного. Третий сценарий предполагал стратегическое отступление и долговременное наращивание сил США, отказ от развёртывания американских сухопутных сил на Ближнем Востоке, а также обращение к Ираку и Пакистану с предложением оккупировать южные регионы Ирана при прикрытии союзников средствами ПВО. Наиболее реалистичным и привлекательным был признан сценарий раздела Ирана на две части без непосредственного столкновения между двумя сверхдержавами.

На данном этапе планирования военная опция оставалась в поле зрения, но не считалась приоритетной, поскольку Картер надеялся на мирное разрешение кризиса с заложниками и совместное с ИРИ противодействие СССР. Президент США ограничил тайные операции разведывательными и агитационно-пропагандистскими функциями. Сотрудники Министерства обороны и ЦРУ негативно воспринимали такой подход, называя его «квазипацифизмом».

Обобщающим итогом американской внешнеполитической мысли того периода стала «Доктрина Картера», оглашённая в ежегодном обращении президента «О положении страны» 23 января 1980 года. Важное место в этом выступлении было отведено угрозе советского экспансионизма в зоне Персидского залива. Картер также призвал иранское руководство пойти на скорейшее освобождение заложников и обратиться против настоящей угрозы с севера – советских войск в Афганистане. Историк Амин Сайкал резонно указывал, что эта доктрина выходила далеко за рамки обычного для американской политической риторики призыва защищать национальные интересы и демократию. В ней формулировался гораздо более масштабный план, который включал: предупреждение Москве о последствиях продвижения в сторону Персидского залива и готовности защищать этот регион вплоть до военного ядерного ответа; создание концептуальной основы для пропагандистской антисоветской кампании и международной изоляции СССР; образование хотя бы номинальной коалиции союзников США и сочувствующих им стран для организации освободительного исламского движения Афганистана, в том числе и в Иране; поддержание антисоветской направленности политического ислама в качестве идеологии сопротивления.


27 марта, отчитываясь о внешней политике администрации перед комиссией по международным отношениям Сената, государственный секретарь Вэнс сообщил, что действия в зоне Персидского залива и в ИРИ соответствуют общему контексту международной стратегии Вашингтона и отвечают на вызовы глобальному порядку. Он отвергал упрёки в преувеличенной реакции на советские действия, указывая на рост в СССР военных расходов и невозможность объяснить вторжение в Афганистан оборонительными мотивами. Государственный секретарь, таким образом, обосновывал тактику комбинированного давления на Москву и призывал законодателей поддержать её. Согласно его мемуарам, он надеялся убедить членов Конгресса, прессу, а через них и некоторых членов администрации, что решать сложные проблемы следует не простым и доступным способом (военными операциями), а в комплексе.

В феврале – марте стало ясно, что лишь немногочисленные группы отодвинутого от управления духовенства и умеренных интеллектуалов выступают за активные антисоветские действия, тогда как обладавшие авторитетом и влиянием религиозные и политические фигуры были заняты борьбой за власть и не обращали внимания на американские призывы.


Вступление 4 февраля в должность «умеренного и нейтрально настроенного» президента Ирана Абольхасана Банисадра, положительно относившегося к идее дипломатического разрешения кризиса и освобождения заложников, не принесло подвижек и не приблизило Вашингтон к сближению с Тегераном.

Тем временем РУМО и ЦРУ сообщали о концентрации советских войск на границе с Ираном и Турцией, то есть в Афганистане и на Кавказе. Была подготовлена карта потенциального вторжения с обозначением направлений предполагаемых ударов и сроков достижения целей наступления. Прогнозировались два прорыва из Афганистана: на Тегеран и в сторону Ормузского пролива к Бендер-Аббасу и Гвадару; два со стороны Кавказа: на Абадан и, через Тегеран, на Бушир. На решение всех задач наступления и достижение намеченных целей отводилось 20 дней. Карта была представлена Картеру с комментариями Бжезинского о невозможности без предварительной подготовки и размещения дополнительных сил в регионе что-то противопоставить СССР. Во второй половине февраля переброска дополнительных подразделений ВМС и сил быстрого реагирования в зону Персидского залива под предлогом ответа на советскую агрессию, как ранее и советовал Ньюсом, действительно состоялась. Вместе с тем прикрытие тезисом о советской угрозе не спасло США от критики Тегерана.


К концу марта 1980 г. в администрации осознали невозможность скорого решения проблемы с заложниками, что стало сильным раздражающим фактором для Вашингтона. Согласие на силовые методы решения этого вопроса президент не дал, но Бжезинский распорядился, чтобы РУМО и ЦРУ при поддержке Объединённого комитета начальников штабов (ОКНШ) ускорили разработку планов секретной военной операции в Иране.


УЧЁТ ФАКТОРА СОВЕТСКОЙ УГРОЗЫ В ПЛАНИРОВАНИИ КЛЮЧЕВЫХ РЕШЕНИЙ. АПРЕЛЬ 1980 – ЯНВАРЬ 1981 ГОДА

1 апреля стало известно, что Банисадру удалось добиться от лидеров духовенства согласия на освобождение заложников. Возродилась иллюзия скорого решения проблемы. Президент Картер отложил введение новых санкций против Ирана и в очередной раз приостановил проведение тайных операций. Параллельно, пытаясь ослабить влияние Хомейни, ЦРУ организовало утечку ложной новости о советском секретном послании рахбару, якобы призывавшем оказать сопротивление американскому давлению. Если это действие и произвело эффект, то противоположный задуманному.

7 апреля аятолла Хомейни заявил, что судьбу заложников будет решать иранский парламент, выборы в который были намечены на конец апреля, а его первое собрание предполагалось не раньше середины мая. Это решение стало последней каплей в чашу терпения Картера. Он обвинил иранских лидеров в недобросовестности и политической слабости, объявил о разрыве дипломатических отношений и введении полного экономического эмбарго, заявил о готовности США к применению «законной силы». На заседании СНБ в тот же день обсуждались необходимые меры на иранском направлении.

Три дня спустя, рассуждая о первоочередных действиях, Бжезинский напомнил президенту об угрозе советского вторжения. Он считал, что дальнейшая эскалация враждебности в отношениях с Тегераном провоцировала восстание против клерикального режима, которое могло «создать для Советов сильное искушение пересечь границу». С тем чтобы лишить Москву предлога, он рекомендовал сосредоточиться на небольшой спасательной операции. Идея Бжезинского была поддержана значительной частью администрации, за исключением Вэнса, который был против военных акций и выступал за переговоры. Министр обороны Г. Браун поддержал советника президента по национальной безопасности, заявив, что дипломатические меры бесполезны, контрпродуктивны и работают на советско-иранское сближение.

11 апреля Бжезинский получил доклад Хенце, в котором сообщалось, что в Закавказье идёт «неафишируемое и постоянное наращивание советских вооружённых сил для вторжения в Иран». Автор доклада подверг сомнению донесения разведки об отсутствии признаков такого наращивания. Апеллируя к опыту Карибского кризиса 1962 г. и неудачным попыткам удержать шаха у власти в 1978 году, он завуалированно обвинил разведчиков в некомпетентности и предположил, что в случае силового давления Хомейни может сам обратиться за помощью к «младшему Сатане». Согласно его прогнозам, иранцы были готовы оказать яростное сопротивление американцам, но не советским силам. Из этого предположения логически вытекал вывод: «Если в Иране мы не предпримем смелые и масштабные действия, результатом станет захват Советами всей страны».

С 15 апреля началась подготовка к операции по спасению заложников небольшой группой военных. Советский фактор рассматривался на заседаниях СНБ и СКК. В частности, обсуждался вопрос о противодействии пропаганде Москвы. 16 апреля эксперты СНБ провели мозговой штурм на тему советской угрозы Ирану. Несмотря на боевой настрой Бжезинского, сомнения в подготовке СССР к вторжению оставались. Прозвучал тезис, что стратегия Москвы строится на укреплении политического и идеологического влияния в стране через аффилированные организации, и в первую очередь партию «Туде». Высказывалось предположение, что советского вторжения не произойдёт, если первыми вмешаются США или исламский режим не станет преследовать левых активистов. Против интервенции также говорил факт «общественного недовольства расходами на Афганскую войну».


Неожиданным сдерживающим фактором для ввода советских войск на территорию ИРИ американская разведка назвала столкновения на ирано-иракской границе. В аналитической записке ЦРУ от 17 апреля отмечалось, что Москва заняла выжидательную позицию и пыталась избежать выбора стороны в конфликте, хотя и склонялась в пользу Ирана. Указывалось, что Советский Союз может вторгнуться только в случае разгромной победы Ирака, а в текущей ситуации делает ставку на усиление партии «Туде». В качестве исключающего вторжение аргумента приводились полученные от иранской оппозиции сведения, что лидер Ирака Саддам Хусейн уверен в нежелании Москвы вмешиваться в ирано-иракскую войну в случае её начала, поскольку она уже увязла в Афганистане.

После публичных предупреждений Ирана, которые остались без внимания, Картер решился на операцию по спасению заложников. Руководство миссией, вопреки желанию Бжезинского, было поручено Министерству обороны и ОКНШ.

Операция «Орлиный коготь» (Eagle Claw) прошла в ночь с 24 на 25 апреля и завершилась провалом. Как позднее утверждал сотрудник администрации Картера Стюарт Эйзенстат, Бжезинский предполагал, что часть заложников пострадает в ходе операции. Подобный инцидент должен был стать поводом для начала полноценных боевых действий. Сам помощник президента по национальной безопасности позднее писал, что «не испытывал политических или моральных терзаний» в отношении проведения миссии. Он считал, что она обернулась парадоксальной выгодой для американской внешней политики. Одним из сопутствующих следствий стала отставка государственного секретаря Вэнса, после которой окончательно утвердилось доминирование «ястребов», а шансы на нормализацию диалога США–СССР уменьшились.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На протяжении всего периода иранской революции и последовавшего за ней кризиса в американо-иранских отношениях администрация Картера воспринимала происходившее через призму «холодной войны». Угроза советского вторжения или установления в Иране просоветского режима считалась реальной и побуждала Вашингтон искать адекватные ответы. На начальном этапе событий в 1978 – октябре 1979 г. США не могли выработать чёткой линии поведения, ограничиваясь поддержкой шаха и контрпропагандой. Ноябрьские события 1979 г. и последующий кризис с заложниками радикализировали подходы вашингтонской администрации, в которой преобладающим стало мнение о необходимости жёсткого отпора иранскому режиму.


Фактор советской угрозы во многом предопределил решение о проведении операции «Орлиный коготь», провал которой привёл к отставке С. Вэнса и укреплению позиций «ястребов» в администрации. Вплоть до окончания президентского срока Картера США не оставляли попыток найти общий язык с иранским руководством, но безуспешно. В итоге кризис с заложниками был разрешён лишь в январе 1981 г. уже после прихода к власти новой республиканской администрации Рональда Рейгана.

Для советского руководства иранская революция также стала неожиданностью. В Москве не имели чёткого представления о природе происходивших событий и не могли адекватно оценить роль религиозного фактора. Ставка была сделана на антиамериканизм Хомейни, что в краткосрочной перспективе принесло определённые дивиденды, но в долгосрочной – обернулось ростом антисоветских настроений и закреплением за СССР статуса «малого Сатаны».

Таким образом, иранский кризис стал важным рубежом в истории «холодной войны», продемонстрировав пределы влияния обеих сверхдержав и возвестив о появлении новой силы в лице политического ислама, с которой отныне приходилось считаться всем мировым игрокам.

---

Международные процессы
Валерий Юнгблюд, Алексей Сенников