«Мир находится в фазе геополитической рецессии»

Мир вступил в геополитическую рецессию – затяжную эрозию международного сотрудничества. Помимо этого тектонического сдвига, глобальную экономику меняют климат, демография и искусственный интеллект, несущий как экономические возможности, так и новые геополитические риски.

«Предсказывать очень трудно, особенно будущее» – афоризм, который чаще всего приписывают датскому физику-теоретику Нильсу Бору. «Предсказывать будущее действительно трудно, но мы попытаемся», – предложил участникам сессии Финансового конгресса Банка России, посвященной мировой экономике, ее модератор, заместитель председателя Банка России Алексей Заботкин.



Два главных фактора, которые сейчас формируют развилки по сценариям прогнозов как мировой экономики, так и экономик отдельных стран, – это геополитика и искусственный интеллект. И если геополитические потрясения рассматриваются как негативный фактор, то с развитием технологий ИИ часто связывают большие надежды. Заботкин предложил обсудить влияние этих и других ключевых факторов на экономику. «Эконс» приводит выдержки из обсуждения.


ЦИКЛИЧЕСКАЯ ПРИРОДА ГЕОПОЛИТИКИ

Вук Еремич, президент Центра международных отношений и устойчивого развития, приглашенный профессор Парижской школы международных отношений Sciences Po, бывший министр иностранных дел Сербии и бывший председатель Генеральной Ассамблеи ООН:

– По аналогии с экономическими циклами – периодами подъема и спада экономики – существуют геополитические циклы. Они представляют собой длительные периоды либо кооперации и доверия между великими державами, либо конфронтации.

Сейчас мир находится в фазе геополитической рецессии. Ее признаки: снижение уровня сотрудничества и доверия между основными игроками (США, Китай, Европа, Россия); более частые экстремальные события (конфликты, санкции); «застой» международных организаций. В глобальном управлении старые правила перестают работать, а новые еще не сформированы.

В экономике рецессии – это обычно краткосрочные спады ВВП, за которыми следует восстановление, и смену одной фазы экономического цикла на другую можно предсказать. В геополитике рецессия – это длительная эрозия порядка, которая длится десятилетиями. Из нее гораздо труднее выйти, чем из экономического спада, и невозможно прогнозировать, когда это произойдет.


ИИ может стать фактором, способным усугубить геополитическую рецессию. Отвечая на вопрос о том, может ли ИИ стать «ядерным оружием» XXI века, – ИИ может использоваться для кибератак, дезинформации, синтеза биологических токсинов. В отличие от ядерного оружия, «распространение ИИ» невозможно проконтролировать.

Выход из геополитической рецессии потребует огромной политической воли и новых институциональных изменений. Возможно, как в ситуации с Карибским кризисом 1962 г., только близость к катастрофе заставит лидеров – США и Китай – сесть за стол переговоров. Для России и Европы главный риск – затягивание конфликта, который может перерасти в «геополитическую депрессию»: «Я европеец. Я вырос в Сербии, преподаю в Париже, часто приезжаю в Россию, которую очень люблю. Что мне действительно не дает спать по ночам – это то, что происходит сейчас между Россией и Европой».

Все это не означает, что горизонт планирования равен нулю. Планирование необходимо и возможно. Оно должно быть многовариантным – с присвоением вероятности разным сценариям; а также гибким и перекалибруемым – планы должны пересматриваться по мере изменения обстоятельств. Пример – Китай, который использует пятилетние планы, но допускающие корректировки каждый год. Контрпример – США, чья политика стала настолько непредсказуемой, что заставляет бизнес сокращать горизонты планирования до нескольких дней.


ЧЕТЫРЕ ГЛОБАЛЬНЫХ ТРЕНДА

Ксения Юдаева, исполнительный директор от России в МВФ:

– Четыре основных драйвера, которые будут определять состояние мировой экономики в среднесрочной перспективе: Геоэкономическая фрагментация – в отличие от ситуативных конфликтов (например, в Ормузском проливе), этот тренд носит долгосрочный характер. Климатические изменения – в России эту тему иногда недооценивают, но климатические шоки способны за один сезон разрушить макроэкономическую стабильность страны. Пример: государство, которое два года назад считалось образцом устойчивой политики, со снижающимся долгом и высокими темпами роста, стало страной с неустойчивым долгом, нуждающимся в реструктуризации, с большими проблемами с экономическим ростом – для этого оказалось достаточно одного урагана.

Демографический тренд – старение рабочей силы и изменение ее структуры оказывают прямое давление на государственные финансы и потенциальный рост. Искусственный интеллект – в отличие от предыдущих трендов, это единственный, чье влияние может быть позитивным. Однако остается открытым вопрос, сможет ли ИИ перевесить негативное влияние трех других трендов.

Складывается парадоксальная ситуация с реальными процентными ставками. Обычно снижение темпов экономического роста должно вести к снижению ставок, однако сейчас происходит обратное. Причина – резкий рост инвестиций сразу по нескольким направлениям: ИИ требует колоссальных вложений в дата-центры, энергетику. В отличие от интернет-бума 2000-х, сейчас технологические компании стали одними из главных инвесторов. Геоэкономическая фрагментация заставляет страны воспроизводить ранее глобальные системы (навигация, соцсети, платежная инфраструктура) внутри своих границ или в рамках блоков. Климат требует инвестиций и в защиту от катастроф, и в восстановление разрушенного. Неопределенность также толкает ставки вверх, так как инвесторы закладывают более высокие премии за риск.

Цена геоэкономической фрагментации – всегда потери экономики. Яркий пример – Брекзит. Сразу после референдума 2016 г. прогнозы о катастрофических последствиях не оправдались: фунт упал, но волатильность быстро утихла, а рост экономики даже ускорился. Однако спустя 10 лет ВВП Великобритании на 8% ниже, чем он мог бы быть без Брекзита. Это иллюстрация того, что экономические потери от закрытости проявляются с задержкой, но они весьма существенны.


БЕСПРЕЦЕДЕНТНАЯ НЕОПРЕДЕЛЕННОСТЬ КАК НОВАЯ НОРМА

Рами Абулнага, заместитель главы Центрального банка Египта:

– Текущий уровень неопределенности не имеет аналогов в прошлом. Традиционные модели прогнозирования, на которые полагаются центральные банки, становятся практически бесполезными, потому что: невозможно интерпретировать динамику событий в привычной логике; риски смещаются из разряда «редких» в разряд «постоянно присутствующих»; даже экстремальные сценарии с малой вероятностью требуют немедленного учета.


Последствия кризиса в Ормузском проливе: рост цен на энергоресурсы – только вершина айсберга. Он продемонстрировал новую реальность для экспортеров: раньше считалось, что всплеск цен на сырье им выгоден, а сейчас оказалось, что, обладая товаром, экспортер может физически не иметь возможности его вывезти или застраховать. Теперь компаниям и государствам нужно учитывать не только цену, но и физическую возможность доставки, что добавляет новые переменные в уравнения.

Сергей Улатов, главный экономист Евразийского фонда стабилизации и развития:

– У представителей стабилизационных фондов есть «профдеформация»: любой новый шок они изначально оценивают как катастрофический, а затем удивляются, что страны с ним справляются. Три года назад главной угрозой называли геоэкономическую фрагментацию, через год – стейблкоины, еще через год – климатический кризис, в этом году – энергетический кризис и ситуацию на Ближнем Востоке. Каждый раз аналитики прогнозировали сильный негативный эффект. А экономики показывали «remarkable resilience» – удивительную устойчивость.

Главная причина этой устойчивости – гибкость частного сектора, который быстро перестраивает цепочки поставок, меняет структуру добавленной стоимости и находит новые ресурсы даже в условиях неопределенности.

Александр Исаков, старший управляющий директор, руководитель Центра макроэкономических исследований Сбера:

– За последние 20 лет экономисты привыкли, что обычно все шоки – это шоки спроса. И, например, слабая деловая активность вела к снижению инфляции. Однако последние пять лет доминируют шоки предложения, и слабая деловая активность сопровождается ростом цен. Это означает, что экономика находится вблизи границы производственных возможностей, и любой новый шок по умолчанию следует трактовать как шок предложения, пока не доказано обратное.

Второе важное изменение – старые количественные правила перестали работать. Например, раньше аналитику по бюджету достаточно было знать лишь цену нефти и курс рубля к доллару, а все остальные параметры (объем добычи, пропорция между внутренним потреблением и экспортом, соотношение цен на разные виды нефтепродуктов и газа и т.д.) годами оставались константой. Теперь все переменные меняются так быстро, что жесткие правила становятся бесполезными. Это касается не только бюджета, но и многих отраслей реального сектора.

«Удивительная устойчивость» экономик к шокам – это следствие того, что компании и государства вынужденно создают резервные системы, и пока этот процесс идет, он создает инерцию роста. Это краткосрочный рост. Рецепт настоящего устойчивого роста – это повышение производительности труда, более эффективное перераспределение ресурсов и развитие технологий.

---

Журнал «Эконс»
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai