Хавьер Милей: усмирять нужно регуляторов, а не крупный бизнес
ПРЕЗИДЕНТ АРГЕНТИНЫ И МИНИСТР ДЕРЕГУЛИРОВАНИЯ ФЕДЕРИКО ШТУРЦЕНЕГГЕР ВЫСТУПАЮТ ЗА РАДИКАЛЬНОЕ СОКРАЩЕНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА
Государственное регулирование всё чаще становится не источником защиты конкуренции, а её главным тормозом. А экономический рост, вопреки распространённым стереотипам, сегодня сдерживают не технологии и не рынок, а политические решения и регуляторные барьеры, которые подавляют инновации и сводят на нет эффект масштаба. Об этом в своей программной колонке для журнала The Economist пишут президент Аргентины Хавьер Милей и его министр дерегулирования Федерико Штурценеггер - самые последовательные сторонники дерегулирования и свободного рынка в современной мировой политике. Издание «За рубежом» представляет перевод этой статьи.
До промышленной революции численность населения и уровень доходов на протяжении тысячелетий почти не менялись. Доход на душу населения со времен Римской империи к концу XVIII века вырос с 1100 долларов (в нынешних ценах) лишь до 1500 долларов. Поколения людей жили примерно одинаково. Затем появились новые машины и производственные технологии — и за следующие 200 лет мировой уровень благосостояния резко вырос.
Население Земли увеличилось в шесть раз, доход на душу — в десять. Массовая бедность резко сократилась. Сегодня искусственный интеллект (ИИ) может произвести подобный эффект. Если промышленная революция уменьшила роль физического труда в производстве, то искусственный интеллект способен преодолеть ограничения человеческого мышления.
Сегодня экономический рост сдерживают не технологии и не изобретательность, а политика, государственное вмешательство и, увы, ошибочные экономические представления. В «Богатстве народов» Адам Смит на примере булавочной фабрики показал, что рост становится возможным благодаря эффектам масштаба, встроенным в технологии и рыночные механизмы. Он описал, как производство, разделённое на простые операции и выполняемое в большом масштабе, резко повышает производительность труда. Один рабочий, делая булавки в одиночку, производит очень мало; группа рабочих, каждый из которых выполняет одну операцию, — во много раз больше.
Однако экономическая теория на протяжении десятилетий подталкивала политиков к противоположному выводу. В рамках неоклассического подхода высокая концентрация рынков трактуется как «провал рынка», который следует ограничивать или даже устранять. Мы же рассматриваем такие структуры как естественный результат технологического развития и один из ключевых источников роста. Принудительное сокращение масштабов деятельности рыночных лидеров ведёт к росту издержек и ослаблению стимулов к инновациям, а значит в конечном счёте подрывает экономический рост.
С этой позиции можно выделить две основные модели антимонопольной политики. Американская модель сосредоточена на пресечении практик, которые препятствуют конкуренции и не позволяют новым игрокам выйти на рынок. Европейская модель направлена на борьбу с так называемым «эксплуатирующим злоупотреблением» — прежде всего с установлением чрезмерно высоких цен доминирующими компаниями. Первый подход представляется нам оправданным, тогда как второй вызывает серьёзные сомнения, даже если предположить, что регуляторы в принципе способны объективно определить, где проходит граница «чрезмерной» цены, что само по себе далеко не очевидно.
Почему так? Представим авиакомпанию, которая первой открыла новый маршрут и остаётся на нём единственным перевозчиком, устанавливая высокий тариф. Формально она занимает доминирующее положение и взимает завышенную цену. Но означает ли это наличие проблемы конкуренции? Нет — при условии, что на этот маршрут может выйти любой другой перевозчик. При свободном входе на рынок само понятие конкурентной проблемы теряет смысл. Более того, высокие цены и прибыли в такой ситуации выполняют важную функцию: они служат сигналом, который привлекает новых участников и стимулирует появление конкуренции.
Слишком много внимания уделяется борьбе с крупными компаниями на рынках, где конкуренция в принципе возможна, и слишком мало — устранению регуляторных ограничений, которые эту конкуренцию реально подавляют. В этом и заключается неудобный парадокс: правительства, возводя юридические барьеры для входа, наносят конкуренции больший ущерб, чем компании, которые временно занимают лидирующие позиции благодаря инновациям. Более того, такие барьеры приводят к перераспределению ресурсов в пользу менее эффективных участников рынка.
Именно поэтому мы считаем дерегулирование принципиально важным условием экономического роста. В качестве наглядного примера можно привести искусственный интеллект. В Аргентине мы намерены сохранить эту отрасль вне жёсткого регулирования, чтобы компании понимали: им позволено свободно разрабатывать технологии, внедрять их, выводить на рынок и получать прибыль без административного вмешательства. Это неизбежно может привести к появлению крупных игроков, однако попытка сдержать их рост с помощью регулирования, по нашему убеждению, равносильна экономическому самоубийству.
Как подчинить регулятора рыночной дисциплине? Один из возможных ответов — допустить сосуществование регулируемого и нерегулируемого сегментов в рамках одного рынка. Если регулятор действительно устраняет проблему, участники будут сознательно выбирать регулируемый сегмент, например, обращаться к компаниям, имеющим официальное разрешение. Если же регулятор не создаёт дополнительной ценности, людям следует позволить обходиться без его участия и работать с нерегулируемыми игроками. В такой модели ответственность за выбор ложится на потребителя. Единственное необходимое условие — полная прозрачность, чтобы каждому было ясно, в каком сегменте он действует.
В Аргентине мы опробовали этот подход на некоторых финансовых инструментах. В результате нерегулируемый сегмент начал быстро расти, а в регулируемом снизились комиссии: конкуренция вынудила регулятора действовать более рационально и сократить бюрократические издержки. Похожие примеры существуют и в Европе.
Так, на Венской фондовой бирже действуют параллельно несколько режимов обращения ценных бумаг. Наряду с полностью регулируемыми выпусками, рассчитанными на крупные объёмы и сопровождающимися жёсткими требованиями к раскрытию информации, существуют и менее формализованные торговые сегменты. Они предполагают упрощённые процедуры, более низкие административные издержки и потому особенно востребованы эмитентами небольших выпусков акций и облигаций. Возможность выбора между этими режимами позволяет рынку самому определять, где регулирование действительно необходимо, а где оно избыточно.
Однако нобелевский лауреат Рональд Коуз поставил это представление под сомнение, показав, что британские маяки в реальности финансировались частным образом — через портовые сборы, позволяющие учитывать извлекаемую выгоду. Возникает закономерный вопрос: не слишком ли широко политики трактуют само понятие общественных благ?
Приведём пример, который оказался неожиданным даже для нас. Речь идёт об инфраструктуре национальных парков — пешеходных тропах, зонах отдыха, базовых удобствах. В учебниках это считается классическим общественным благом, и мы исходили из того, что его обеспечение — прямая задача государства. Однако опыт показал иное.
Когда мы попробовали систему концессий, при которой частные организации обязуются создавать такую инфраструктуру за собственный счёт, выяснилось, что модель работает. Компании смогли решить проблему «безбилетника», координируя свои действия и поэтапно наращивая инфраструктуру так, чтобы она оставалась экономически оправданной. Вывод напрашивается сам собой: давно пора пересмотреть границы общественного блага, и для этого вовсе не обязательно быть анархокапиталистом.
Хороший пример — производство мёда и фруктов, две важные отрасли для Аргентины. Между ними существует взаимная выгода: сады обеспечивают кормовую базу для пчёл, а пчёлы повышают урожайность садов. Вместо того чтобы регулировать это взаимодействие административно, местная компания Beeflow разработала технологию целенаправленного опыления, при которой пчёл «обучают» посещать цветы конкретной культуры. В результате рынок предложил решение, которое оказалось и эффективнее, и гибче государственного регулирования. Пчёл можно перемещать между разными садами и использовать там, где они приносят наибольшую отдачу.
Регуляторный же подход, скорее всего, привёл бы к жёсткой территориальной привязке отраслей — напрямую или через субсидии, — что сделало бы систему менее эффективной. Этот пример показывает, что бизнес способен решать проблемы от внешних эффектов самостоятельно и нередко делает это лучше, чем государство.
Свободные рынки, которые, по сути, являются фундаментом дерегуляционной повестки, за два последних столетия сделали мир несравнимо богаче и привели к резкому сокращению бедности. Пришло время вновь укрепить доверие к капитализму. Государству следует отойти в сторону и вернуть людям ту свободу действий и выбора, которую у них отняли политики и регуляторы.
¡Viva la libertad, carajo! (Да здравствует свобода, чёрт возьми! — прим. ред.)
Перевод Марии Седневой
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai
До промышленной революции численность населения и уровень доходов на протяжении тысячелетий почти не менялись. Доход на душу населения со времен Римской империи к концу XVIII века вырос с 1100 долларов (в нынешних ценах) лишь до 1500 долларов. Поколения людей жили примерно одинаково. Затем появились новые машины и производственные технологии — и за следующие 200 лет мировой уровень благосостояния резко вырос.
Население Земли увеличилось в шесть раз, доход на душу — в десять. Массовая бедность резко сократилась. Сегодня искусственный интеллект (ИИ) может произвести подобный эффект. Если промышленная революция уменьшила роль физического труда в производстве, то искусственный интеллект способен преодолеть ограничения человеческого мышления.
Сегодня экономический рост сдерживают не технологии и не изобретательность, а политика, государственное вмешательство и, увы, ошибочные экономические представления. В «Богатстве народов» Адам Смит на примере булавочной фабрики показал, что рост становится возможным благодаря эффектам масштаба, встроенным в технологии и рыночные механизмы. Он описал, как производство, разделённое на простые операции и выполняемое в большом масштабе, резко повышает производительность труда. Один рабочий, делая булавки в одиночку, производит очень мало; группа рабочих, каждый из которых выполняет одну операцию, — во много раз больше.
Крупные и доминирующие компании, как правило, возникают не случайно, а благодаря технологическому превосходству и эффекту масштаба. Производя больше, они снижают издержки, и именно это делает их выгодными для общества: если товар можно выпускать дешевле, экономика выигрывает.
Однако экономическая теория на протяжении десятилетий подталкивала политиков к противоположному выводу. В рамках неоклассического подхода высокая концентрация рынков трактуется как «провал рынка», который следует ограничивать или даже устранять. Мы же рассматриваем такие структуры как естественный результат технологического развития и один из ключевых источников роста. Принудительное сокращение масштабов деятельности рыночных лидеров ведёт к росту издержек и ослаблению стимулов к инновациям, а значит в конечном счёте подрывает экономический рост.
С этой позиции можно выделить две основные модели антимонопольной политики. Американская модель сосредоточена на пресечении практик, которые препятствуют конкуренции и не позволяют новым игрокам выйти на рынок. Европейская модель направлена на борьбу с так называемым «эксплуатирующим злоупотреблением» — прежде всего с установлением чрезмерно высоких цен доминирующими компаниями. Первый подход представляется нам оправданным, тогда как второй вызывает серьёзные сомнения, даже если предположить, что регуляторы в принципе способны объективно определить, где проходит граница «чрезмерной» цены, что само по себе далеко не очевидно.
Почему так? Представим авиакомпанию, которая первой открыла новый маршрут и остаётся на нём единственным перевозчиком, устанавливая высокий тариф. Формально она занимает доминирующее положение и взимает завышенную цену. Но означает ли это наличие проблемы конкуренции? Нет — при условии, что на этот маршрут может выйти любой другой перевозчик. При свободном входе на рынок само понятие конкурентной проблемы теряет смысл. Более того, высокие цены и прибыли в такой ситуации выполняют важную функцию: они служат сигналом, который привлекает новых участников и стимулирует появление конкуренции.
История знает немало наглядных примеров. В разное время на рынке мобильных телефонов доминировали компании Nokia и BlackBerry, пока их позиции не подорвал iPhone компании Apple. Сдерживать рост этих компаний лишь потому, что в определённый момент они занимали значительную долю рынка, было бы серьёзной ошибкой. Принципиален не размер доли сам по себе, а то, открыт ли рынок для новых игроков. И в большинстве случаев этот вход ограничивает не бизнес, а государство, вводя лицензии, квоты, исключительные права и административные барьеры.
Слишком много внимания уделяется борьбе с крупными компаниями на рынках, где конкуренция в принципе возможна, и слишком мало — устранению регуляторных ограничений, которые эту конкуренцию реально подавляют. В этом и заключается неудобный парадокс: правительства, возводя юридические барьеры для входа, наносят конкуренции больший ущерб, чем компании, которые временно занимают лидирующие позиции благодаря инновациям. Более того, такие барьеры приводят к перераспределению ресурсов в пользу менее эффективных участников рынка.
Именно поэтому мы считаем дерегулирование принципиально важным условием экономического роста. В качестве наглядного примера можно привести искусственный интеллект. В Аргентине мы намерены сохранить эту отрасль вне жёсткого регулирования, чтобы компании понимали: им позволено свободно разрабатывать технологии, внедрять их, выводить на рынок и получать прибыль без административного вмешательства. Это неизбежно может привести к появлению крупных игроков, однако попытка сдержать их рост с помощью регулирования, по нашему убеждению, равносильна экономическому самоубийству.
Мы доверяем рынкам настолько, что предложили применить рыночную дисциплину к самим регуляторам. Обладая монополией на регулирование, они со временем начинают злоупотреблять своей властью: множат требования, запрашивают документы, не имеющие отношения к сути вопроса, и до бесконечности затягивают простые процессы.
Как подчинить регулятора рыночной дисциплине? Один из возможных ответов — допустить сосуществование регулируемого и нерегулируемого сегментов в рамках одного рынка. Если регулятор действительно устраняет проблему, участники будут сознательно выбирать регулируемый сегмент, например, обращаться к компаниям, имеющим официальное разрешение. Если же регулятор не создаёт дополнительной ценности, людям следует позволить обходиться без его участия и работать с нерегулируемыми игроками. В такой модели ответственность за выбор ложится на потребителя. Единственное необходимое условие — полная прозрачность, чтобы каждому было ясно, в каком сегменте он действует.
В Аргентине мы опробовали этот подход на некоторых финансовых инструментах. В результате нерегулируемый сегмент начал быстро расти, а в регулируемом снизились комиссии: конкуренция вынудила регулятора действовать более рационально и сократить бюрократические издержки. Похожие примеры существуют и в Европе.
Так, на Венской фондовой бирже действуют параллельно несколько режимов обращения ценных бумаг. Наряду с полностью регулируемыми выпусками, рассчитанными на крупные объёмы и сопровождающимися жёсткими требованиями к раскрытию информации, существуют и менее формализованные торговые сегменты. Они предполагают упрощённые процедуры, более низкие административные издержки и потому особенно востребованы эмитентами небольших выпусков акций и облигаций. Возможность выбора между этими режимами позволяет рынку самому определять, где регулирование действительно необходимо, а где оно избыточно.
Мы полагаем, что столь радикальный подход заслуживает применения и при переосмыслении других форм государственного вмешательства. В первую очередь это касается общественных благ и внешних эффектов. Будущих экономистов обычно учат, что блага, которые не являются ни соперничающими, ни исключаемыми, неизбежно должны предоставляться государством.
Однако нобелевский лауреат Рональд Коуз поставил это представление под сомнение, показав, что британские маяки в реальности финансировались частным образом — через портовые сборы, позволяющие учитывать извлекаемую выгоду. Возникает закономерный вопрос: не слишком ли широко политики трактуют само понятие общественных благ?
Приведём пример, который оказался неожиданным даже для нас. Речь идёт об инфраструктуре национальных парков — пешеходных тропах, зонах отдыха, базовых удобствах. В учебниках это считается классическим общественным благом, и мы исходили из того, что его обеспечение — прямая задача государства. Однако опыт показал иное.
Когда мы попробовали систему концессий, при которой частные организации обязуются создавать такую инфраструктуру за собственный счёт, выяснилось, что модель работает. Компании смогли решить проблему «безбилетника», координируя свои действия и поэтапно наращивая инфраструктуру так, чтобы она оставалась экономически оправданной. Вывод напрашивается сам собой: давно пора пересмотреть границы общественного блага, и для этого вовсе не обязательно быть анархокапиталистом.
Ещё одно привычное оправдание для государственного регулирования — внешние эффекты. Однако на практике, когда такой эффект начинает иметь реальную экономическую ценность, участники сами находят решение, оформляя права, заключая договоры и создавая рыночные инструменты для распределения выгоды.
Хороший пример — производство мёда и фруктов, две важные отрасли для Аргентины. Между ними существует взаимная выгода: сады обеспечивают кормовую базу для пчёл, а пчёлы повышают урожайность садов. Вместо того чтобы регулировать это взаимодействие административно, местная компания Beeflow разработала технологию целенаправленного опыления, при которой пчёл «обучают» посещать цветы конкретной культуры. В результате рынок предложил решение, которое оказалось и эффективнее, и гибче государственного регулирования. Пчёл можно перемещать между разными садами и использовать там, где они приносят наибольшую отдачу.
Регуляторный же подход, скорее всего, привёл бы к жёсткой территориальной привязке отраслей — напрямую или через субсидии, — что сделало бы систему менее эффективной. Этот пример показывает, что бизнес способен решать проблемы от внешних эффектов самостоятельно и нередко делает это лучше, чем государство.
Свободные рынки, которые, по сути, являются фундаментом дерегуляционной повестки, за два последних столетия сделали мир несравнимо богаче и привели к резкому сокращению бедности. Пришло время вновь укрепить доверие к капитализму. Государству следует отойти в сторону и вернуть людям ту свободу действий и выбора, которую у них отняли политики и регуляторы.
¡Viva la libertad, carajo! (Да здравствует свобода, чёрт возьми! — прим. ред.)
Перевод Марии Седневой
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai
20.01.2026
Важное
В Нью-Йорке открылась выставка об истории Таро с почти 400 экспонатами и гаданиями для посетителей.
23.08.2026 13:00:00
Благодаря Тиктоку зоологи нашли новый вид рыб в водяных колонках на границе Индии и Непала.
23.08.2026 09:00:00
Другие Статьи
В Нью-Йорке открылась выставка об истории Таро с почти 400 экспонатами и гаданиями для посетителей.
Благодаря Тиктоку зоологи нашли новый вид рыб в водяных колонках на границе Индии и Непала.
Продажи автомобилей в Китае падают десятый месяц подряд, зато зарубежный спрос помогает автопроизводителям удерживать объемы.
Shadow of the Colossus и Zelda часто называют предшественниками Dark Souls. Какие игры на самом деле заложили основы соулс-лайков и при чем здесь геймдизайнер Фумито Уэда?