Эрдоган и его большое плавание
КАК МОРСКИЕ КАРТЫ СТАЛИ НОВЫМ ФРОНТОМ ТУРЕЦКОГО РЕВИЗИОНИЗМА
В начале XXI века Турция, наследница тысячелетних сухопутных империй, где когда-то Османы господствовали от Балкан до Персидского залива, начала перестраивать свою стратегическую идентичность, обращая взор от анатолийского плато к морским просторам. Доктрина Mavi Vatan («Голубая родина»), впервые сформулированная 14 июня 2006 года контр-адмиралом Джемом Гюрденизом стала продолжением этого поворота. Она предлагала превратить Анатолию (полуостров, «запертый» в узких прибрежных водах греческими островами, а европейские карты и международные соглашения ещё больше сжимают его в тесных рамках) в полноценную морскую державу, способную контролировать обширные акватории от Чёрного моря до восточной части Средиземного. Сегодня республика готовит закон, который закрепит эту доктрину.
Она воплотилась в регулярных крупномасштабных военно-морских учениях, буровых операциях у берегов Кипра, скандальном соглашении с Ливией и свежих инициативах по законодательному закреплению «специальных водных зон». В итоге страна претендует на территорию, которая превышает половину её сухопутной площади, а это примерно 462 тысячи кв. км морских пространств.
ОТ 2006-ГО К ПОСТПЕРЕВОРОТНОЙ РЕАЛЬНОСТИ
14 июня 2006 года адмирал Джем Гюрдениз, выступая на симпозиуме командования ВМС в Анкаре, раскритиковал так называемую «Севильскую карту» ЕС, которая, по его мнению, искусственно запирала Турцию в узкой прибрежной полосе, отдавая преимущество греческим островам. Максималистская турецкая интерпретация континентального шельфа и исключительной экономической зоны (ИЭЗ) исходила из принципа, что острова (в первую очередь греческие) должны иметь ограниченное или даже нулевое влияние на делимитацию морских границ.
После неудачного переворота 2016 года доктрина вышла далеко за пределы военно-морских кругов и превратилась в инструмент большой политики, а антизападные и евразийские настроения внутри турецких элит, особенно в армии и силовых структурах, получили мощный импульс. «Голубая Родина» стала удобным средством для достижения стратегической автономии от НАТО, внутренней консолидации националистов и исламистов под крылом Эрдогана, а также рычагом давления на соседей. И теперь концепция, рождённая в недрах кемалистских военных кругов, была с энтузиазмом подхвачена исламистским правительством, увидевшим в ней возможность одновременно бросить вызов Западу и укрепить внутреннюю легитимность.
ФЛОТ И ФАКТЫ
В рамках национальной программы MILGEM (от турецкого Milli Gemi — «национальный корабль») она ввела в строй серию корветов класса Ada, фрегаты типа Istanbul, крупные десантные корабли, включая универсальный десантный корабль TCG Anadolu, а также активно развивает ударные беспилотники Bayraktar TB-3, способные действовать с палубы.
С 2019 года Турция на своих регулярных масштабных учениях Mavi Vatan — крупнейших в истории страны, нарочито наглядно показывает всем соседям свою готовность проецировать силу одновременно в Чёрном, Эгейском и Восточном Средиземном морях. Так, например, в апреле 2026 года в них участвовало порядка 120 кораблей, 50 летательных аппаратов и 15 тысяч военнослужащих, включая беспилотные надводные аппараты и подводные лодки с торпедами AKYA.
Также Турция ведёт буровые и сейсмические работы в спорных районах у Кипра, в 2019 году заключила с правительством Фаиза Сараджа в Ливии спорное соглашение о делимитации морских границ, которое позволило Анкаре претендовать на обширные акватории, игнорируя присутствие Крита и других греческих островов. И выглядит все это откровенно ревизионистски.
Ирония судьбы в том, что страна, некогда запертая в Анатолии, теперь сама пытается «запереть» соседей в их прибрежных водах. Кризисы 2019–2020 годов вокруг крошечного греческого острова Кастелоризо (всего в 2 км от турецкого берега) и Кипра едва не переросли в прямое военное столкновение, когда турецкое исследовательское судно Oruc Reis под эскортом флота вошло в спорные воды. А сейчас обсуждение законопроекта о «специальных водных зонах», который позволит президенту в одностороннем порядке устанавливать особый режим в спорных акваториях, может вновь резко накалить обстановку.
ОТНОШЕНИЯ С ЕС: ТРАНЗАКЦИИ ВМЕСТО СТРАТЕГИИ
Для Европейского союза доктрина ожидаемо превратилась в почти неразрешимую головную боль, которая еще долго будет отравлять отношения с одним из самых важных, хотя и крайне неудобных соседей. Греция и Кипр, как полноправные члены ЕС, воспринимают турецкие притязания на обширные морские пространства как прямую угрозу своей территориальной целостности и перспективным энергетическим интересам в Восточном Средиземноморье. Доктрина с её максималистским толкованием континентального шельфа грубо противоречит официальной линии Брюсселя на безусловное соблюдение Конвенции ООН по морскому праву (UNCLOS) и поддержание стабильности на юго-восточном фланге Союза.
В 2019 году турецкие буровые суда под военным эскортом в сопровождении фрегатов вызывали острейшее напряжение, сопровождавшееся громкими угрозами европейских санкций. Однако реальные меры оставались предсказуемо ограниченными — точечные ограничения против отдельных турецких компаний и должностных лиц, которые почти не влияли на общую картину. При этом громче всех тогда возмущались в Брюсселе те, кто лучше всех понимал, что полная конфронтация с Турцией обойдётся Европе слишком дорого.
Анкара остаётся ключевым партнёром по целому ряду жизненно важных вопросов. С 2016 года действует миграционное соглашение, благодаря которому Турция сдерживает потоки беженцев на греческих островах. С 1995 года работает Таможенный союз, через который проходит значительная часть турецкого экспорта в Европу. Кроме того, Турция позиционирует себя как потенциальный энергетический хаб, способный доставлять газ с Ближнего Востока и Центральной Азии в европейские сети.
Однако глубокая интеграция все еще остаётся красивой иллюзией. Пока не решён кипрский вопрос, пока турецкая правящая элита активно использует морскую тематику для внутренней националистической мобилизации, а Реджеп Тайип Эрдоган видит в «Голубой Родине» очередной инструмент демонстрации силы, настоящего стратегического партнёрства быть не может. Европа получает не надёжного союзника, а расчётливого контрагента, с которым приходится торговаться по каждому значимому вопросу — от миграции до морских границ.
СИЛА И ПЕРЕТЯГИВАНИЕ КАНАТА
Турецкая острая зависимость от импортных энергоносителей (страна покрывает за счёт импорта более 70 % своих потребностей в нефти и газе), растущее стремление к реальной стратегической автономии и демографически-экономический подъём, требующий новых ресурсов для 85-миллионного населения и амбициозной индустриализации.
Однако, превращая эти объективные нужды в морскую программу, Анкара берёт на себя риски, которые могут со временем перевесить возможные приобретения. Постоянное обострение отношений с Грецией и Кипром отвлекает значительные финансовые и военные ресурсы, усложняет взаимодействие с НАТО (где Турция остаётся вторым по величине флотом после США) и Евросоюзом, а ускоренная милитаризация флота неизбежно провоцирует ответное наращивание вооружений со стороны Афин и Никосии, поддерживаемых Францией, Египтом и Израилем.
Юридическое закрепление претензий, будь то через сомнительное соглашение с правительством Сараджа в Ливии или через новый законопроект, способно превратить локальные морские споры в затяжной конфликт низкой интенсивности, где каждая сторона будет регулярно проверять пределы терпения другой. А по итогу мы имеем ситуацию, в которой страна, когда-то мечтавшая стать «мостом между Востоком и Западом», теперь всё чаще выступает в роли источника новой нестабильности, заставляя даже консервативных европейских политиков искать альтернативные маршруты поставок газа и маршруты миграционного контроля.
Турция, опираясь на «реальность силы» и созданные ею прецеденты фактического присутствия, может добиться частичного де-факто признания некоторых своих интересов в Восточном Средиземноморье. Однако полная реализация доктрины в её наиболее амбициозном, максималистском варианте представляется достаточно маловероятной без серьёзного регионального потрясения или крупного международного кризиса.
Турция, как и некоторые другие игроки, устала быть «региональной державой с ограниченной ответственностью» и теперь требует пересмотра правил игры, написанных в эпоху, когда она ещё была ослабленной и зависимой. Страна, возможно, так и не получит всей «голубой» империи, о которой мечтают её адмиралы, но она уже изменила само восприятие Средиземноморья — из зоны достаточно стабильного послевоенного порядка в арену открытой конфронтации великих и средних держав. А это значит, что XXI век, вопреки всем надеждам на глобальное управление, всё больше начинает напоминать век XIX, только с беспилотниками, буровыми платформами и фрегатами вместо канонерок и колониальных флагов.
Максим Крылов
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai
Она воплотилась в регулярных крупномасштабных военно-морских учениях, буровых операциях у берегов Кипра, скандальном соглашении с Ливией и свежих инициативах по законодательному закреплению «специальных водных зон». В итоге страна претендует на территорию, которая превышает половину её сухопутной площади, а это примерно 462 тысячи кв. км морских пространств.
ОТ 2006-ГО К ПОСТПЕРЕВОРОТНОЙ РЕАЛЬНОСТИ
14 июня 2006 года адмирал Джем Гюрдениз, выступая на симпозиуме командования ВМС в Анкаре, раскритиковал так называемую «Севильскую карту» ЕС, которая, по его мнению, искусственно запирала Турцию в узкой прибрежной полосе, отдавая преимущество греческим островам. Максималистская турецкая интерпретация континентального шельфа и исключительной экономической зоны (ИЭЗ) исходила из принципа, что острова (в первую очередь греческие) должны иметь ограниченное или даже нулевое влияние на делимитацию морских границ.
Зона интересов охватывала обширные пространства между 25-м и 45-м градусами восточной долготы и 33–43-м градусами северной широты, или, проще говоря, значительную часть Эгейского моря восточнее 25-го меридиана, восточный сектор Средиземного моря (включая районы вокруг Кипра) и часть Чёрного моря. К тому же Турция до сих пор не ратифицировала Конвенцию ООН по морскому праву (UNCLOS), что даёт ей удобную юридическую свободу игнорировать многие нормы, обязательные для Греции и Республики Кипр.
После неудачного переворота 2016 года доктрина вышла далеко за пределы военно-морских кругов и превратилась в инструмент большой политики, а антизападные и евразийские настроения внутри турецких элит, особенно в армии и силовых структурах, получили мощный импульс. «Голубая Родина» стала удобным средством для достижения стратегической автономии от НАТО, внутренней консолидации националистов и исламистов под крылом Эрдогана, а также рычагом давления на соседей. И теперь концепция, рождённая в недрах кемалистских военных кругов, была с энтузиазмом подхвачена исламистским правительством, увидевшим в ней возможность одновременно бросить вызов Западу и укрепить внутреннюю легитимность.
ФЛОТ И ФАКТЫ
В рамках национальной программы MILGEM (от турецкого Milli Gemi — «национальный корабль») она ввела в строй серию корветов класса Ada, фрегаты типа Istanbul, крупные десантные корабли, включая универсальный десантный корабль TCG Anadolu, а также активно развивает ударные беспилотники Bayraktar TB-3, способные действовать с палубы.
С 2019 года Турция на своих регулярных масштабных учениях Mavi Vatan — крупнейших в истории страны, нарочито наглядно показывает всем соседям свою готовность проецировать силу одновременно в Чёрном, Эгейском и Восточном Средиземном морях. Так, например, в апреле 2026 года в них участвовало порядка 120 кораблей, 50 летательных аппаратов и 15 тысяч военнослужащих, включая беспилотные надводные аппараты и подводные лодки с торпедами AKYA.
Также Турция ведёт буровые и сейсмические работы в спорных районах у Кипра, в 2019 году заключила с правительством Фаиза Сараджа в Ливии спорное соглашение о делимитации морских границ, которое позволило Анкаре претендовать на обширные акватории, игнорируя присутствие Крита и других греческих островов. И выглядит все это откровенно ревизионистски.
Максималистская турецкая позиция, согласно которой острова должны иметь минимальное или нулевое влияние на делимитацию континентального шельфа и исключительной экономической зоны, резко противоречит устоявшимся прецедентам международного морского права, где даже небольшие острова обычно получают полноценные морские зоны. Турция же упорно ставит материковую массу выше всего остального, пользуясь тем, что так и не ратифицировала Конвенцию ООН по морскому праву.
Ирония судьбы в том, что страна, некогда запертая в Анатолии, теперь сама пытается «запереть» соседей в их прибрежных водах. Кризисы 2019–2020 годов вокруг крошечного греческого острова Кастелоризо (всего в 2 км от турецкого берега) и Кипра едва не переросли в прямое военное столкновение, когда турецкое исследовательское судно Oruc Reis под эскортом флота вошло в спорные воды. А сейчас обсуждение законопроекта о «специальных водных зонах», который позволит президенту в одностороннем порядке устанавливать особый режим в спорных акваториях, может вновь резко накалить обстановку.
ОТНОШЕНИЯ С ЕС: ТРАНЗАКЦИИ ВМЕСТО СТРАТЕГИИ
Для Европейского союза доктрина ожидаемо превратилась в почти неразрешимую головную боль, которая еще долго будет отравлять отношения с одним из самых важных, хотя и крайне неудобных соседей. Греция и Кипр, как полноправные члены ЕС, воспринимают турецкие притязания на обширные морские пространства как прямую угрозу своей территориальной целостности и перспективным энергетическим интересам в Восточном Средиземноморье. Доктрина с её максималистским толкованием континентального шельфа грубо противоречит официальной линии Брюсселя на безусловное соблюдение Конвенции ООН по морскому праву (UNCLOS) и поддержание стабильности на юго-восточном фланге Союза.
В 2019 году турецкие буровые суда под военным эскортом в сопровождении фрегатов вызывали острейшее напряжение, сопровождавшееся громкими угрозами европейских санкций. Однако реальные меры оставались предсказуемо ограниченными — точечные ограничения против отдельных турецких компаний и должностных лиц, которые почти не влияли на общую картину. При этом громче всех тогда возмущались в Брюсселе те, кто лучше всех понимал, что полная конфронтация с Турцией обойдётся Европе слишком дорого.
Анкара остаётся ключевым партнёром по целому ряду жизненно важных вопросов. С 2016 года действует миграционное соглашение, благодаря которому Турция сдерживает потоки беженцев на греческих островах. С 1995 года работает Таможенный союз, через который проходит значительная часть турецкого экспорта в Европу. Кроме того, Турция позиционирует себя как потенциальный энергетический хаб, способный доставлять газ с Ближнего Востока и Центральной Азии в европейские сети.
После относительной деэскалации 2021–2022 годов отношения перешли в характерный для них режим управляемого напряжённого статус-кво. В то же время Европа и Турция продолжают вести точечную игру тактических сделок. Брюссель готов предоставлять экономические преференции, смягчать критику по вопросам верховенства права и прав человека, а взамен ожидает сдержанности в морских вопросах и конструктивности по энергетическим проектам.
Однако глубокая интеграция все еще остаётся красивой иллюзией. Пока не решён кипрский вопрос, пока турецкая правящая элита активно использует морскую тематику для внутренней националистической мобилизации, а Реджеп Тайип Эрдоган видит в «Голубой Родине» очередной инструмент демонстрации силы, настоящего стратегического партнёрства быть не может. Европа получает не надёжного союзника, а расчётливого контрагента, с которым приходится торговаться по каждому значимому вопросу — от миграции до морских границ.
СИЛА И ПЕРЕТЯГИВАНИЕ КАНАТА
Турецкая острая зависимость от импортных энергоносителей (страна покрывает за счёт импорта более 70 % своих потребностей в нефти и газе), растущее стремление к реальной стратегической автономии и демографически-экономический подъём, требующий новых ресурсов для 85-миллионного населения и амбициозной индустриализации.
Однако, превращая эти объективные нужды в морскую программу, Анкара берёт на себя риски, которые могут со временем перевесить возможные приобретения. Постоянное обострение отношений с Грецией и Кипром отвлекает значительные финансовые и военные ресурсы, усложняет взаимодействие с НАТО (где Турция остаётся вторым по величине флотом после США) и Евросоюзом, а ускоренная милитаризация флота неизбежно провоцирует ответное наращивание вооружений со стороны Афин и Никосии, поддерживаемых Францией, Египтом и Израилем.
Юридическое закрепление претензий, будь то через сомнительное соглашение с правительством Сараджа в Ливии или через новый законопроект, способно превратить локальные морские споры в затяжной конфликт низкой интенсивности, где каждая сторона будет регулярно проверять пределы терпения другой. А по итогу мы имеем ситуацию, в которой страна, когда-то мечтавшая стать «мостом между Востоком и Западом», теперь всё чаще выступает в роли источника новой нестабильности, заставляя даже консервативных европейских политиков искать альтернативные маршруты поставок газа и маршруты миграционного контроля.
Турция, опираясь на «реальность силы» и созданные ею прецеденты фактического присутствия, может добиться частичного де-факто признания некоторых своих интересов в Восточном Средиземноморье. Однако полная реализация доктрины в её наиболее амбициозном, максималистском варианте представляется достаточно маловероятной без серьёзного регионального потрясения или крупного международного кризиса.
Для Евросоюза Турция слишком важна, чтобы её изолировать, и слишком ревизионистски настроена, чтобы полностью интегрировать в европейскую систему безопасности и ценностей. В результате отношения будут и дальше оставаться преимущественно транзакционными, где каждая сторона уступает ровно столько, сколько вынуждена.
Турция, как и некоторые другие игроки, устала быть «региональной державой с ограниченной ответственностью» и теперь требует пересмотра правил игры, написанных в эпоху, когда она ещё была ослабленной и зависимой. Страна, возможно, так и не получит всей «голубой» империи, о которой мечтают её адмиралы, но она уже изменила само восприятие Средиземноморья — из зоны достаточно стабильного послевоенного порядка в арену открытой конфронтации великих и средних держав. А это значит, что XXI век, вопреки всем надеждам на глобальное управление, всё больше начинает напоминать век XIX, только с беспилотниками, буровыми платформами и фрегатами вместо канонерок и колониальных флагов.
Максим Крылов
Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai
02.06.2026
Важное
Источник: газета «За рубежом»
Номер и дата выпуска: №19 от 1 мая 1975 г.
02.06.2026 17:00:00
Во Франции украли банан из арт-объекта Маурицио Каттелана «Комедиант», представляющего собой фрукт, приклеенный скотчем к стене.
02.06.2026 09:00:00
Другие Статьи
Политика Вашингтона — пошлины, силовое давление и сокращение программ помощи — ослабила отношения США с Латинской Америкой и одновременно подтолкнула страны региона и Евросоюз к более тесному торговому и экономическому сотрудничеству.
Выступление The Killers в финале Лиги чемпионов показало, как крупные футбольные матчи превращаются в глобальные шоу.
Фонд Вазарели продаёт работы художника, чтобы спасти от разрушения его знаменитое здание и монументальные оп-арт-объекты.
Вместо строительства окололунной станции агентство сосредоточилось на создании постоянной базы у южного полюса Луны, куда уже в ближайшие годы отправят луноходы, разведывательные дроны и первые элементы будущей инфраструктуры.