Экономического чуда больше не будет
ПОЧЕМУ МОДЕЛЬ ЭКСПОРТНО ОРИЕНТИРОВАННОГО РОСТА ПЕРЕСТАЛА РАБОТАТЬ
Десятилетиями международная торговля служила мощным двигателем развития, который помог таким странам, как Китай или Южная Корея, превратиться из аграрных экономик в индустриальных гигантов всего за поколение. Но, похоже, возможности повторить это «чудо» у других стран теперь нет.
В последние десятилетия многие развивающиеся экономики демонстрировали исторически беспрецедентные темпы роста, в течение двух или даже одного поколения перейдя из категории стран с низким уровнем дохода в категорию стран с доходом выше среднего и высоким. Например, ВВП на душу населения Южной Кореи с 1960 по 2020 г. вырос более чем в 30 раз, Китая – в 44 раза (в ценах 2015 г.), и начало «взлета» приходится на 1980–1990-е гг. – период старта эпохи гиперглобализации. Стремительное развитие стран Восточной Азии часто описывается как «азиатское чудо», а более формально – как «экспортно ориентированный рост». Эта модель быстрого роста, основанная на привлечении иностранных инвестиций и технологий в экспортные отрасли и стимулировании экспорта сложной продукции, стала возможной как минимум частично благодаря глобализации, согласно мнению многих экономистов.
Однако современные развивающиеся страны вряд ли смогут повторить эти успехи: условия изменились. Хотя торговля продолжит поддерживать экономический рост, быстрое развитие за счет экспорта все менее вероятно, поскольку ключевые механизмы экспортно ориентированного роста, такие как доступ к богатым рынкам развитых стран и трансграничный обмен знаниями, фактически «сломались», заключают в своем исследовании Пинелопи Голдберг, профессор Йельского университета* и бывший главный экономист Всемирного банка, и Мишель Рута, замруководителя департамента по вопросам стратегии, политики и анализа МВФ.
ТРИ МЕХАНИЗМА «ЧУДА»
С годами экономическая теория выявила несколько механизмов, посредством которых торговля способствует экономическому росту и повышению реальных доходов. Однако во взаимосвязи торговли и экономического развития так и осталась одна неразгаданная загадка: стандартные торговые модели не в состоянии объяснить масштабы роста, наблюдавшиеся в странах «азиатского чуда», пишут Голдберг и Рута. Даже с учетом самых разнообразных переменных модели предсказывают относительно скромный рост в сравнении с теми экстраординарными темпами, которые демонстрировали страны Восточной Азии.
Вероятно, дело в том, что модели учитывают статические сравнительные преимущества, такие как наличие природных ресурсов или сельское хозяйство; тогда как эти преимущества могут обеспечить только первоначальный рост доходов. А наиболее значительные эффекты торговли реализуются через динамические механизмы – то есть не через имеющиеся преимущества, а через процессы. Эти процессы запускают в стране структурные преобразования в капиталовооруженности, технологиях и институтах. И именно эти преобразования поддерживают долгосрочное развитие. Как выразился нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц, если бы Южная Корея придерживалась своего сравнительного преимущества, она так бы и осталась аграрной экономикой, выращивающей рис.
Голдберг и Рута выделяют три динамических механизма, запускающих преобразования, которые поддерживают долгосрочный рост.
1. Доступ к зарубежным рынкам. Возможность экспорта на рынки с высокой покупательной способностью (США, Европа) позволяла фирмам в развивающихся странах получать и использовать экономию от масштаба, заимствовать и внедрять передовые технологии. Это не просто увеличивало производство экспортной продукции, а создавало условия для качественного скачка в производительности и служило драйвером для роста доходов и сокращения бедности.
2. Технологическое обновление. Этот механизм действует сразу через множество каналов: обучение (фирмы становились эффективнее, учась у западных партнеров и покупателей); повышение качества и квалификации (стремясь соответствовать стандартам богатых рынков, экспортеры улучшали качество продукции, что требовало более квалифицированной рабочей силы и вело к общему росту уровня навыков в экономике); получение новых технологий, знаний и ноу-хау – через прямые иностранные инвестиции, совместные предприятия и связи в глобальных цепочках создания стоимости. В силу всего этого страны могли «перепрыгивать» на более высокие ступени технологического развития.
3. Торговые соглашения. Многосторонние торговые соглашения (такие как ВТО) создавали обязательства, которые помогали правительствам проводить необходимые реформы и выступали якорем для улучшения институциональной среды. Одновременно рост, вызванный торговлей, создавал спрос на лучшие институты. В результате формировалась более стабильная и более благоприятная для развития бизнес-среда.
Именно эти динамические эффекты, а не статическая выгода от специализации на сырье или аграрном секторе были решающими для «экономических чудес» в прошлом, заключают авторы. Но сейчас каждый из этих механизмов находится под угрозой.
ТРИ УГРОЗЫ РАЗВИТИЮ
Фундаментальные условия, которые позволяли динамическим эффектам торговли работать, теперь разрушаются – из-за структурных сдвигов, изменений в политике и геополитических факторов, перечисляют авторы.
Структурные сдвиги: автоматизация и ИИ, цифровизация, изменение климата. Автоматизация и ИИ подрывают сравнительное преимущество развивающихся стран в относительно дешевой рабочей силе, делая возможным возврат производств (решоринг) в развитые страны. Дешевая рабочая сила – это как раз статическое преимущество, которое не служило основой рывка в развитии, но выполняло роль «двери» для выхода на мировые рынки. Без возможности начать с простого экспорта у страны будет мало шансов встроиться в глобальные цепочки, получить доступ к технологиям и запустить все те динамические процессы, которые обеспечивали развитие. Впрочем, эмпирические данные о влиянии автоматизации пока неоднозначны, отмечают авторы. Одни исследования фиксируют снижение экспорта и решоринг. Другие показывают увеличение импорта из развивающихся стран за счет роста производительности (автоматизация в основном сосредоточена в капиталоемких секторах, таких как автомобилестроение, тогда как в трудоемких и критически важных для развивающихся стран – текстильной, обувной промышленности – автоматизация остается минимальной, то есть производительность не растет).
Цифровизация открывает новые возможности для торговли услугами. Однако проблема для развивающихся стран в том, что наиболее быстрорастущий экспорт услуг – профессиональные, технические, ИТ-услуги – требует высокой квалификации, которой работники бедных стран зачастую не обладают. Кроме того, в развитых экономиках эти сектора также в значительной степени защищены внутренним регулированием. И наконец, ответа на вопрос, может ли торговля услугами обеспечить такое же «экономическое чудо» за счет общеэкономической трансформации, как обрабатывающая промышленность, у экономистов нет.
Изменение климата создает риски для сельского хозяйства и инфраструктуры развивающихся стран. Согласно наблюдениям за 1980–2023 гг., страны с низким доходом втрое чаще сталкиваются с числом стихийных бедствий на единицу площади земли, чем страны с высоким уровнем дохода, и демонстрируют существенно более высокую уязвимость для изменения климата, приводят расчеты авторы. Это снижает привлекательность таких стран как участников глобальных цепочек добавленной стоимости – компании будут избегать размещения производств в климатически уязвимых регионах.
ИЗМЕНЕНИЯ В ПОЛИТИКЕ, ОСОБЕННО РАЗВИТЫХ СТРАН
Развитые страны сейчас используют инструменты промышленной политики активнее, чем когда-либо. И эта политика все чаще мотивируется национальной безопасностью и стратегической конкуренцией, а не экономической эффективностью. Это радикальный отход от эпохи гиперглобализации, когда большинство развитых экономик обычно воздерживались от активного вмешательства, и этот сдвиг имеет существенные последствия для развивающихся стран.
Исторические успехи в развитии – Китая, Южной Кореи, Тайваня, Вьетнама – сочетали промышленную политику по поддержке экспортных производств с доступом к иностранным технологиям посредством сотрудничества с компаниями из развитых экономик. К примеру, китайские соглашения «услуга за услугу», которые обуславливали доступ китайских компаний к западным технологиям, способствовали быстрому наверстыванию отставания. Аналогичным образом китайские автопроизводители, участвующие в совместных предприятиях, достигли значительного повышения качества продукции благодаря мобильности рабочей силы и связям с поставщиками своих иностранных партнеров.
Но сегодня ситуация принципиально иная. К примеру, политика США в сфере полупроводников (CHIPS Act) направлена на сокращение зависимости от зарубежных цепочек поставок и решоринг производств, а не на их диверсификацию за счет зарубежных площадок с низкими издержками. А Механизм трансграничного углеродного регулирования (CBAM) ЕС, по сути, налог на углеродный след импорта, что создает барьеры для экспорта из развивающихся стран с углеродоемким производством.
Такая политика напрямую сокращает спрос из стран Глобального Юга, ограничивая им доступ на рынок развитых стран, а нет доступа к рынку – нет и возможности расти за счет масштаба. Привязка субсидий и льгот к национальному производству и созданию цепочек внутри «своего блока» ограничивает передачу технологий и ее трансграничные эффекты – они теперь локализуются в «замкнутых» цепочках.
БЛОКИРОВКА «ГЕОПОЛИТИЧЕСКИ НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫХ» ЦЕПОЧЕК
В качестве примера того, как политика развитых стран блокирует модернизацию развивающихся, авторы приводят Индонезию. Переход экономик вверх по лестнице развития – или вверх по цепочке создания стоимости, – как правило, происходит поэтапно: от экспорта сырья к ограниченному производству, затем к передовому и, наконец, к инновационно-интенсивной деятельности. Богатая никелем Индонезия предприняла попытку такого поэтапного перехода от экспорта сырья к переработке никеля и затем к производству батарей и, возможно, сборке электроавтомобилей. С 2014 г. Индонезия начала ограничивать экспорт никелевой руды, чтобы привлечь иностранные инвестиции в строительство заводов по переработке никеля, и крупнейшими инвесторами стали китайские компании, а Индонезия после введения запрета с 2020 г. на экспорт руды превратилась в крупнейшего в мире переработчика никеля.
Доминирование Китая в инвестициях в никелевую переработку Индонезии осложнило ее отношения с Соединенными Штатами, которые в соответствии с законом IRA, по сути, исключили ее из программы субсидий для покупателей электромобилей: то есть американские покупатели батарей и электромобилей, произведенных из индонезийского никеля, не получают налоговых льгот. Это существенно снизило его конкурентоспособность и привлекательность для всех, кто продает электромобили в США. Таким образом, попытки Индонезии использовать свои запасы никеля в качестве трамплина в сегменты с более высокой добавленной стоимостью в цепочке поставок сдерживаются на самом раннем этапе целями промышленной политики США.
Климатическая политика меняет спрос на критически важные минералы. Несколько развивающихся стран, богатых этими ресурсами, могут выиграть от роста спроса. Однако без передачи технологий и модернизации промышленности эти минеральные богатства вряд ли станут катализатором структурных преобразований этих стран и могут стать еще одним ресурсным проклятием.
Кроме того, промышленная политика крупных развивающихся рынков создает дополнительные препятствия для других развивающихся стран. Так, субсидии Китая способствовали росту его экспорта в развивающиеся страны в большей степени, чем в развитые, особенно в сферах электротехники и автомобилестроения.
ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ СДВИГИ: СОПЕРНИЧЕСТВО США И КИТАЯ
Возвращение соперничества великих держав сделало экономику оружием и полем битвы. Эскалация напряженности между США и Китаем привела к фрагментации мировой торговли на два геополитических блока. Страны вынуждены определяться, к какому из них присоединиться, рискуя потерять доступ либо к технологиям Запада, либо к рынку и инвестициям Китая.
Хотя некоторые «страны-коннекторы» выиграли от фрагментации (например, Вьетнам и Мексика увеличили экспорт в США, начав импортировать больше продукции из Китая), это «окно возможностей» может быстро закрыться с новыми тарифами США, введенными в 2025 г., не исключают авторы. В любом случае страны, воспользовавшиеся этими возможностями, уже были относительно хорошо интегрированы в глобальные цепочки создания стоимости, в отличие от экономик с низким уровнем дохода, которые в настоящее время находятся на обочине мировых рынков. Китай для них, судя по сохранению его профицита торговли (при ее сокращении с США) и сокращению импорта, не стал заменой в качестве двигателя экспортно ориентированного роста.
Геоэкономическая фрагментация напрямую угрожает двум механизмам, которые исторически способствовали чудесам экспортно ориентированного роста: доступу к крупным рынкам с высокой покупательной способностью и трансграничной передаче технологий. Развитые экономики все менее склонны к дешевому импорту из развивающихся стран, а соображения национальной безопасности перекрывают каналы обмена знаниями, которые когда-то помогли Южной Корее, Тайваню, Японии, а затем и Китаю продвинуться по технологической лестнице. Современному Китаю даже масштабные госинвестиции в полупроводниковую промышленность сами по себе не гарантируют дальнейшего успеха: он все еще отстает от мировых лидеров, что подчеркивает важнейшую роль доступа к передовым технологиям, от которых он оказался отрезан.
О торможении торговой интеграции говорит то, что прямые иностранные инвестиции в развивающиеся страны сократились почти вдвое с 2019 по 2023 г. Но, возможно, наиболее существенное последствие геополитического раскола – подрыв основанной на правилах многосторонней системы, которая когда-то защищала малые экономики от диктата сильных. Ослабление правил ВТО и механизмов урегулирования споров делает развивающиеся страны уязвимыми для дискриминации, которую они не могут оспорить. По мере перехода торговой политики от переговоров, основанных на правилах, к переговорам, основанным на силе, развивающиеся страны теряют институциональные гарантии, которые не позволяли крупным экономикам использовать свои переговорные рычаги.
Таким образом, в этой новой реальности развивающиеся страны лишаются и доступа к рынкам (из-за протекционизма и решоринга), и доступа к технологиям (из-за геоэкономической фрагментации), и институциональной защиты (из-за ослабления ВТО). Все это означает не только ограничение прогресса и потенциала для «экономических чудес», но и увеличение разрыва в уровне жизни между бедными и богатыми странами. Хотя торговля останется важным источником роста, возможности воспользоваться ею как драйвером развития будут обусловлены стратегическим выбором крупных держав, заключают Голдберг и Рута.
* Признан в РФ нежелательной организацией.
econs.online
Иллюстрация: «За рубежом», Midjourney
В последние десятилетия многие развивающиеся экономики демонстрировали исторически беспрецедентные темпы роста, в течение двух или даже одного поколения перейдя из категории стран с низким уровнем дохода в категорию стран с доходом выше среднего и высоким. Например, ВВП на душу населения Южной Кореи с 1960 по 2020 г. вырос более чем в 30 раз, Китая – в 44 раза (в ценах 2015 г.), и начало «взлета» приходится на 1980–1990-е гг. – период старта эпохи гиперглобализации. Стремительное развитие стран Восточной Азии часто описывается как «азиатское чудо», а более формально – как «экспортно ориентированный рост». Эта модель быстрого роста, основанная на привлечении иностранных инвестиций и технологий в экспортные отрасли и стимулировании экспорта сложной продукции, стала возможной как минимум частично благодаря глобализации, согласно мнению многих экономистов.
Однако современные развивающиеся страны вряд ли смогут повторить эти успехи: условия изменились. Хотя торговля продолжит поддерживать экономический рост, быстрое развитие за счет экспорта все менее вероятно, поскольку ключевые механизмы экспортно ориентированного роста, такие как доступ к богатым рынкам развитых стран и трансграничный обмен знаниями, фактически «сломались», заключают в своем исследовании Пинелопи Голдберг, профессор Йельского университета* и бывший главный экономист Всемирного банка, и Мишель Рута, замруководителя департамента по вопросам стратегии, политики и анализа МВФ.
ТРИ МЕХАНИЗМА «ЧУДА»
С годами экономическая теория выявила несколько механизмов, посредством которых торговля способствует экономическому росту и повышению реальных доходов. Однако во взаимосвязи торговли и экономического развития так и осталась одна неразгаданная загадка: стандартные торговые модели не в состоянии объяснить масштабы роста, наблюдавшиеся в странах «азиатского чуда», пишут Голдберг и Рута. Даже с учетом самых разнообразных переменных модели предсказывают относительно скромный рост в сравнении с теми экстраординарными темпами, которые демонстрировали страны Восточной Азии.
Вероятно, дело в том, что модели учитывают статические сравнительные преимущества, такие как наличие природных ресурсов или сельское хозяйство; тогда как эти преимущества могут обеспечить только первоначальный рост доходов. А наиболее значительные эффекты торговли реализуются через динамические механизмы – то есть не через имеющиеся преимущества, а через процессы. Эти процессы запускают в стране структурные преобразования в капиталовооруженности, технологиях и институтах. И именно эти преобразования поддерживают долгосрочное развитие. Как выразился нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц, если бы Южная Корея придерживалась своего сравнительного преимущества, она так бы и осталась аграрной экономикой, выращивающей рис.
Голдберг и Рута выделяют три динамических механизма, запускающих преобразования, которые поддерживают долгосрочный рост.
1. Доступ к зарубежным рынкам. Возможность экспорта на рынки с высокой покупательной способностью (США, Европа) позволяла фирмам в развивающихся странах получать и использовать экономию от масштаба, заимствовать и внедрять передовые технологии. Это не просто увеличивало производство экспортной продукции, а создавало условия для качественного скачка в производительности и служило драйвером для роста доходов и сокращения бедности.
2. Технологическое обновление. Этот механизм действует сразу через множество каналов: обучение (фирмы становились эффективнее, учась у западных партнеров и покупателей); повышение качества и квалификации (стремясь соответствовать стандартам богатых рынков, экспортеры улучшали качество продукции, что требовало более квалифицированной рабочей силы и вело к общему росту уровня навыков в экономике); получение новых технологий, знаний и ноу-хау – через прямые иностранные инвестиции, совместные предприятия и связи в глобальных цепочках создания стоимости. В силу всего этого страны могли «перепрыгивать» на более высокие ступени технологического развития.
3. Торговые соглашения. Многосторонние торговые соглашения (такие как ВТО) создавали обязательства, которые помогали правительствам проводить необходимые реформы и выступали якорем для улучшения институциональной среды. Одновременно рост, вызванный торговлей, создавал спрос на лучшие институты. В результате формировалась более стабильная и более благоприятная для развития бизнес-среда.
Именно эти динамические эффекты, а не статическая выгода от специализации на сырье или аграрном секторе были решающими для «экономических чудес» в прошлом, заключают авторы. Но сейчас каждый из этих механизмов находится под угрозой.
ТРИ УГРОЗЫ РАЗВИТИЮ
Фундаментальные условия, которые позволяли динамическим эффектам торговли работать, теперь разрушаются – из-за структурных сдвигов, изменений в политике и геополитических факторов, перечисляют авторы.
Структурные сдвиги: автоматизация и ИИ, цифровизация, изменение климата. Автоматизация и ИИ подрывают сравнительное преимущество развивающихся стран в относительно дешевой рабочей силе, делая возможным возврат производств (решоринг) в развитые страны. Дешевая рабочая сила – это как раз статическое преимущество, которое не служило основой рывка в развитии, но выполняло роль «двери» для выхода на мировые рынки. Без возможности начать с простого экспорта у страны будет мало шансов встроиться в глобальные цепочки, получить доступ к технологиям и запустить все те динамические процессы, которые обеспечивали развитие. Впрочем, эмпирические данные о влиянии автоматизации пока неоднозначны, отмечают авторы. Одни исследования фиксируют снижение экспорта и решоринг. Другие показывают увеличение импорта из развивающихся стран за счет роста производительности (автоматизация в основном сосредоточена в капиталоемких секторах, таких как автомобилестроение, тогда как в трудоемких и критически важных для развивающихся стран – текстильной, обувной промышленности – автоматизация остается минимальной, то есть производительность не растет).
Цифровизация открывает новые возможности для торговли услугами. Однако проблема для развивающихся стран в том, что наиболее быстрорастущий экспорт услуг – профессиональные, технические, ИТ-услуги – требует высокой квалификации, которой работники бедных стран зачастую не обладают. Кроме того, в развитых экономиках эти сектора также в значительной степени защищены внутренним регулированием. И наконец, ответа на вопрос, может ли торговля услугами обеспечить такое же «экономическое чудо» за счет общеэкономической трансформации, как обрабатывающая промышленность, у экономистов нет.
Изменение климата создает риски для сельского хозяйства и инфраструктуры развивающихся стран. Согласно наблюдениям за 1980–2023 гг., страны с низким доходом втрое чаще сталкиваются с числом стихийных бедствий на единицу площади земли, чем страны с высоким уровнем дохода, и демонстрируют существенно более высокую уязвимость для изменения климата, приводят расчеты авторы. Это снижает привлекательность таких стран как участников глобальных цепочек добавленной стоимости – компании будут избегать размещения производств в климатически уязвимых регионах.
ИЗМЕНЕНИЯ В ПОЛИТИКЕ, ОСОБЕННО РАЗВИТЫХ СТРАН
Развитые страны сейчас используют инструменты промышленной политики активнее, чем когда-либо. И эта политика все чаще мотивируется национальной безопасностью и стратегической конкуренцией, а не экономической эффективностью. Это радикальный отход от эпохи гиперглобализации, когда большинство развитых экономик обычно воздерживались от активного вмешательства, и этот сдвиг имеет существенные последствия для развивающихся стран.
Исторические успехи в развитии – Китая, Южной Кореи, Тайваня, Вьетнама – сочетали промышленную политику по поддержке экспортных производств с доступом к иностранным технологиям посредством сотрудничества с компаниями из развитых экономик. К примеру, китайские соглашения «услуга за услугу», которые обуславливали доступ китайских компаний к западным технологиям, способствовали быстрому наверстыванию отставания. Аналогичным образом китайские автопроизводители, участвующие в совместных предприятиях, достигли значительного повышения качества продукции благодаря мобильности рабочей силы и связям с поставщиками своих иностранных партнеров.
Но сегодня ситуация принципиально иная. К примеру, политика США в сфере полупроводников (CHIPS Act) направлена на сокращение зависимости от зарубежных цепочек поставок и решоринг производств, а не на их диверсификацию за счет зарубежных площадок с низкими издержками. А Механизм трансграничного углеродного регулирования (CBAM) ЕС, по сути, налог на углеродный след импорта, что создает барьеры для экспорта из развивающихся стран с углеродоемким производством.
Такая политика напрямую сокращает спрос из стран Глобального Юга, ограничивая им доступ на рынок развитых стран, а нет доступа к рынку – нет и возможности расти за счет масштаба. Привязка субсидий и льгот к национальному производству и созданию цепочек внутри «своего блока» ограничивает передачу технологий и ее трансграничные эффекты – они теперь локализуются в «замкнутых» цепочках.
БЛОКИРОВКА «ГЕОПОЛИТИЧЕСКИ НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫХ» ЦЕПОЧЕК
В качестве примера того, как политика развитых стран блокирует модернизацию развивающихся, авторы приводят Индонезию. Переход экономик вверх по лестнице развития – или вверх по цепочке создания стоимости, – как правило, происходит поэтапно: от экспорта сырья к ограниченному производству, затем к передовому и, наконец, к инновационно-интенсивной деятельности. Богатая никелем Индонезия предприняла попытку такого поэтапного перехода от экспорта сырья к переработке никеля и затем к производству батарей и, возможно, сборке электроавтомобилей. С 2014 г. Индонезия начала ограничивать экспорт никелевой руды, чтобы привлечь иностранные инвестиции в строительство заводов по переработке никеля, и крупнейшими инвесторами стали китайские компании, а Индонезия после введения запрета с 2020 г. на экспорт руды превратилась в крупнейшего в мире переработчика никеля.
Доминирование Китая в инвестициях в никелевую переработку Индонезии осложнило ее отношения с Соединенными Штатами, которые в соответствии с законом IRA, по сути, исключили ее из программы субсидий для покупателей электромобилей: то есть американские покупатели батарей и электромобилей, произведенных из индонезийского никеля, не получают налоговых льгот. Это существенно снизило его конкурентоспособность и привлекательность для всех, кто продает электромобили в США. Таким образом, попытки Индонезии использовать свои запасы никеля в качестве трамплина в сегменты с более высокой добавленной стоимостью в цепочке поставок сдерживаются на самом раннем этапе целями промышленной политики США.
Климатическая политика меняет спрос на критически важные минералы. Несколько развивающихся стран, богатых этими ресурсами, могут выиграть от роста спроса. Однако без передачи технологий и модернизации промышленности эти минеральные богатства вряд ли станут катализатором структурных преобразований этих стран и могут стать еще одним ресурсным проклятием.
Кроме того, промышленная политика крупных развивающихся рынков создает дополнительные препятствия для других развивающихся стран. Так, субсидии Китая способствовали росту его экспорта в развивающиеся страны в большей степени, чем в развитые, особенно в сферах электротехники и автомобилестроения.
ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЕ СДВИГИ: СОПЕРНИЧЕСТВО США И КИТАЯ
Возвращение соперничества великих держав сделало экономику оружием и полем битвы. Эскалация напряженности между США и Китаем привела к фрагментации мировой торговли на два геополитических блока. Страны вынуждены определяться, к какому из них присоединиться, рискуя потерять доступ либо к технологиям Запада, либо к рынку и инвестициям Китая.
Хотя некоторые «страны-коннекторы» выиграли от фрагментации (например, Вьетнам и Мексика увеличили экспорт в США, начав импортировать больше продукции из Китая), это «окно возможностей» может быстро закрыться с новыми тарифами США, введенными в 2025 г., не исключают авторы. В любом случае страны, воспользовавшиеся этими возможностями, уже были относительно хорошо интегрированы в глобальные цепочки создания стоимости, в отличие от экономик с низким уровнем дохода, которые в настоящее время находятся на обочине мировых рынков. Китай для них, судя по сохранению его профицита торговли (при ее сокращении с США) и сокращению импорта, не стал заменой в качестве двигателя экспортно ориентированного роста.
Геоэкономическая фрагментация напрямую угрожает двум механизмам, которые исторически способствовали чудесам экспортно ориентированного роста: доступу к крупным рынкам с высокой покупательной способностью и трансграничной передаче технологий. Развитые экономики все менее склонны к дешевому импорту из развивающихся стран, а соображения национальной безопасности перекрывают каналы обмена знаниями, которые когда-то помогли Южной Корее, Тайваню, Японии, а затем и Китаю продвинуться по технологической лестнице. Современному Китаю даже масштабные госинвестиции в полупроводниковую промышленность сами по себе не гарантируют дальнейшего успеха: он все еще отстает от мировых лидеров, что подчеркивает важнейшую роль доступа к передовым технологиям, от которых он оказался отрезан.
О торможении торговой интеграции говорит то, что прямые иностранные инвестиции в развивающиеся страны сократились почти вдвое с 2019 по 2023 г. Но, возможно, наиболее существенное последствие геополитического раскола – подрыв основанной на правилах многосторонней системы, которая когда-то защищала малые экономики от диктата сильных. Ослабление правил ВТО и механизмов урегулирования споров делает развивающиеся страны уязвимыми для дискриминации, которую они не могут оспорить. По мере перехода торговой политики от переговоров, основанных на правилах, к переговорам, основанным на силе, развивающиеся страны теряют институциональные гарантии, которые не позволяли крупным экономикам использовать свои переговорные рычаги.
Таким образом, в этой новой реальности развивающиеся страны лишаются и доступа к рынкам (из-за протекционизма и решоринга), и доступа к технологиям (из-за геоэкономической фрагментации), и институциональной защиты (из-за ослабления ВТО). Все это означает не только ограничение прогресса и потенциала для «экономических чудес», но и увеличение разрыва в уровне жизни между бедными и богатыми странами. Хотя торговля останется важным источником роста, возможности воспользоваться ею как драйвером развития будут обусловлены стратегическим выбором крупных держав, заключают Голдберг и Рута.
* Признан в РФ нежелательной организацией.
econs.online
Иллюстрация: «За рубежом», Midjourney
16.12.2025
Важное
Eurostat подтвердил снижение годовой инфляции в еврозоне до 2,8% в июне. Самый высокий рост цен зафиксирован в Румынии, самый низкий — в Швеции.
19.07.2026 17:00:00
После нескольких лет рекордных инвестиций, громких заявлений и завышенных ожиданий рынок ИИ постепенно переходит к фазе зрелости.
19.07.2026 13:00:00
Другие Статьи
После нескольких лет рекордных инвестиций, громких заявлений и завышенных ожиданий рынок ИИ постепенно переходит к фазе зрелости.
Культовая немецкая RPG «Готика» вернулась на Unreal Engine 5.
В ЕС обсуждают будущее Арктики. Оставить запрет на новые нефтегазовые проекты или разрешить добычу ради энергобезопасности? Экологи и учёные голосуют за сохранение ограничений, а Норвегия добивается их смягчения.
Как появились американский и британский Кембриджи, в чем конкурируют “тезки” и почему все больше зависят друг от друга?