Дипломатия без дипломатов

Культурная дипломатия завтрашнего дня может оказаться в значительно меньшей степени делом государств и специализированных институтов и в большей – делом алгоритмов, платформ и миллионов частных пользователей контента, которые никогда не задумывались о том, что занимаются дипломатией. Культурное влияние, таким образом, никуда не исчезает – оно лишь ищет неформальные пути, пишет программный директор клуба «Валдай» Антон Беспалов.

Культурный обмен сопутствует политическому и экономическому взаимодействию государств на протяжении веков, но только в XX веке культурная дипломатия оформилась как осознанная государственная политика. С 1960-х годов также используется понятие публичной дипломатии, включающее в себя не только распространение культуры, но и работу с общественным мнением за рубежом, разъяснение внешнеполитического курса, противодействие стереотипам. Наконец, в 1990-е годы распространяется термин «мягкая сила», которая во многом пересекается с публичной и культурной дипломатией, но одновременно шире их: мягкая сила может исходить не только от государства, но и от гражданского общества, бизнеса, массовой культуры.



При этом само явление, разумеется, куда старше обозначающего его понятия. Культура и сила исторически неразрывно связаны. Завоевания Александра Македонского сопровождались распространением эллинистической культуры с запада на восток; арабское культурное влияние первых веков ислама двигалось сразу в нескольких направлениях. Любопытно, что распространение культур необязательно связано с военными победами: так, поражение наполеоновской Франции не умалило притягательности французской культуры в Европе и за её пределами.

То, что мягкая сила как концепция появляется на исходе холодной войны, неслучайно. Западные ценности и образ жизни, транслируемые по неофициальным и редким официальным каналам, сыграли существенную роль в подрыве официальной идеологии в странах «восточного блока» – а как следствие, и в исходе противостояния. Слово «вепонизация» вошло в обиход недавно, но в годы холодной войны культура вовсю использовалась в качестве оружия, что убедительно показано, например, в книге Френсис Сондерс «ЦРУ и мир искусств». В последующие годы воодушевлённый успехом Запад боролся за «умы и сердца» в незападном мире – в том числе путём создания многочисленных институтов продвижения мягкой силы.



Разрыв между декларируемыми ценностями и реальной политикой – будь то в вопросах двойных стандартов в отношении конфликтов или управления глобальной экономикой – делает культурно-дипломатические послания всё менее убедительными для незападной аудитории. Там, где раньше транслировался образ желанного будущего, сегодня всё чаще видят инструмент давления.

Что касается незападных государств, то они в эпоху после окончания холодной войны в значительной мере двигались в логике западной парадигмы. Посредством различных культурных институтов (а также СМИ, направленных на зарубежную аудиторию и во многом ориентирующихся на западные образцы) Россия или, например, Китай, по сути, воспроизводили западные модели распространения культурного влияния. И сталкивались с противодействием, свидетельством чему служат санкции против Россотрудничества или закрытие Центров Конфуция в западных странах, не говоря уже о блокировках RT или Sputnik. Хотя в рамках западного либерального мейнстрима принято считать, что на открытом рынке идеи «демократии» всегда будут иметь преимущество перед «автократиями», произошёл значимый сдвиг на дискурсивном уровне. Мягкая сила незападных государств начинает по умолчанию рассматриваться как потенциально вредоносная деятельность против западных: острая сила. Автор оригинального термина Джозеф Най предупреждал в своё время о необходимости проводить различие между ними и не препятствовать легитимным усилиям незападных стран в области мягкой силы, но практика последних лет говорит об ином.

В Китае осознание ограниченности инструментария мягкой силы привело к тому, что там всё чаще говорят о дискурсивной силе, обозначающей способность влиять на международную повестку, формировать нарративы и определять рамки обсуждения ключевых проблем. Речь теперь идёт не о том, чтобы нравиться, а о том, чтобы говорить на языке, который другие вынуждены принимать во внимание. Эффективность этого подхода остаётся предметом дискуссий, однако само смещение акцентов весьма симптоматично.

Российский опыт последних лет предлагает ещё один поучительный пример – на этот раз с другой стороны. Попытки «культурной отмены» России, предпринятые после 2022 года, охватили широкий спектр: от запрета российским спортсменам выступать под своим флагом до изъятия произведений русских композиторов из концертных программ. Масштаб этих мер стал беспрецедентным в истории последних десятилетий. Тем не менее российская культура не исчезла из глобального пространства; русский язык не утратил своих позиций в тех регионах, где он традиционно силён; а восприятие России в странах Глобального Юга изменилось незначительно – в некоторых случаях даже к лучшему. Культура – в отличие от финансовых потоков или поставок оборудования – с трудом поддаётся полной блокировке административными методами.

Здесь уместно вернуться к более общему вопросу об эффективности государственных институтов культурной дипломатии. Работа неформальных каналов – «второго трека» – часто оказывается гораздо более результативной. Государственный бренд неизбежно привносит в культурное послание политическую нагрузку, которую аудитория считывает и на которую реагирует. Из этого не следует, что государство должно самоустраниться из этой сферы. Но его роль, по всей видимости, продуктивнее понимать не как производство и трансляцию культурных смыслов, а как создание условий для того, чтобы неформальные каналы могли функционировать: визовая политика, академическая мобильность, доступность цифровой инфраструктуры, отсутствие избыточных ограничений на культурный экспорт.



Зритель в Бразилии или Индонезии, получающий непосредственный доступ к российским, китайским или иранским видеоматериалам на родном языке, формирует собственное представление об этих странах. Это не гарантирует симпатии: непосредственный опыт может порождать как притяжение, так и отторжение. Но он по меньшей мере даёт возможность для более сложного, нюансированного восприятия, способного преодолевать силу устойчивых стереотипов.

В этом смысле технологические достижения открывают совершенно новые возможности. Культурная дипломатия завтрашнего дня может оказаться в значительно меньшей степени делом государств и специализированных институтов и в большей – делом алгоритмов, платформ и миллионов частных пользователей контента, которые никогда не задумывались о том, что занимаются дипломатией. Культурное влияние, таким образом, никуда не исчезает – оно лишь всё настойчивее ищет неформальные пути. Государства, способные это признать и выстроить политику, обеспечивающую пространство для таких путей, окажутся в выигрышном положении по сравнению с теми, кто будет упорствовать в попытках управлять непослушным инструментом сверху вниз.

---

Иллюстрация: «За рубежом», Leonardo.ai